Мэттью впал в неистовство. Его ударные не стучали — они взрывались, но взрывались с неподражаемым, почти маниакальным драйвом. Он добавил перкуссию — щелчки, хлопки, звуки, от которых кровь бежала быстрее. Это был не бой барабанов, а праздничный салют.— Да! — кричал он поверх грохота. — Мы просто будем тусить на их могиле! Им останется только смотреть!
Джеймс подхватил, выдав с баса жирный, грязный, моторный рифф, который скользил под битом, как шикарный лимутин по пустому шоссе. В нём не было агрессии. Была пощёчина. Показная, роскошная, блестящая пощёчина.
И тогда я взяла микрофон. Я не стала искать вокальную мощь. Я искала отношение. Голос с хрипотцой, с вызовом, с той самой ухмылкой в каждой ноте, которую нельзя спеть, можно только прожить.
"And I've been begging you, begging you… Please show me, please show me"
Я пела, а точнее, проговаривала текст, растягивая слова, играя с ритмом, как кошка с мышью. Это было не пение солдата. Это было вокальное высокомерие рок-звезды, которая уже видит свою фотографию на первой полосе.
А припев… Припев должен был сорвать крышу. Мы выстроили его так, чтобы звук взмывал вверх — не мощью, а безудержной, ликующей энергией.
«I have no fear for no —
I have no fear for nobody
I have no fear for nobody
I have no fear for nobody, nobody now»
Мы репетировали этот переход снова и снова, пока у меня не перехватывало дыхание, а у Джеймса не туманились глаза от концентрации. Мы искали не техническую безупречность, а тот самый кайф, ту самую дерзкую небрежность, которая и была сутью. Мы должны были выйти на лёд не как воины, а как хедлайнеры, для которых эта игра — просто ещё один аншлаг, ещё один повод блеснуть.
В финале, когда музыка обрывалась на пике, оставляя только последний, одинокий удар тарелки и тягучий басовый отзвук, в студии повисла одобрительная тишина.— Вот это да, — выдохнул Мэттью, вытирая пот со лба. — Мы просто… обосрём их своим настроением. Они будут биться в истерике, а мы будем просто кайфовать.
Джеймс кивнул, перебирая струны, будто проверяя, выдержат ли они завтрашний накал.— Это не песня, Ана. Это психологическая диверсия. Ты лишаешь их последнего оружия — надежды, что они могут нас хоть как-то задеть. Ты показываешь, что мы уже настолько выше, что даже не замечаем их.
Я улыбнулась, глядя на свои дрожащие от напряжения пальцы. Он был прав.Завтра мы не будем играть против «Акул». Мы будем праздновать в их присутствии. Мы превратим их отчаянную борьбу в фон для нашей собственной, безграничной уверенности. Они будут бояться. А мы — нет. Никого.«Fear for Nobody» станет не предматчевым шоу. Оно станет приговором, приведённым в исполнение под оглушительный, презрительный бит. И я уже слышала, как трескается лёд под тяжестью их поражения.
* * *
День игры начался с тишины, но не той ледяной, из-под «I Am». Эта тишина была напряжённой, густой, как воздух перед грозой, которая вот-вот разразится не громом, а ослепительным, оглушительным светом. Моё тело помнило каждый нервный щелчок, каждый грязный басовый прогон «Fear for Nobody». Сегодня мы не будем строить стену. Сегодня мы устроим карнавал на руинах.