И тогда я понял. Мы — как разные части одного механизма. Он — лезвие. Точное, холодное, расчётливое. Оно находит слабое место и режет. А я… Я, наверное, молот. Грубая, неотразимая сила, которая обрушивается, когда лезвие уже сделало свою работу и нужно добить.
Во время упражнения на вынос шайбы из зоны я попытался сделать не как обычно — прорваться с силой, а как Тим: короткий, резкий пас на борт, сам — рывок по другой траектории. Получилось. Быстро и чисто. Брукс даже не свистнул. Просто кивнул. А Тим, когда мы катились назад, похлопал меня по щитку.— Видел? — бросил он коротко.— Видел, — ответил я. И впервые за сегодняшнюю тренировку улыбнулся. Может, не надо бороться с этой их системой? Может, надо просто найти в ней своё место для удара?
Тим
После тренировки, в раздевалке, Дин подошёл ко мне, пока я перематывал клюшку.— Тим, этот новый соперник… «Торнадо». Они же быстрые, да?— Как молния, — подтвердил я.— И им нельзя давать пространство.— Ни сантиметра.
Он помолчал, вытирая лицо полотенцем.— А если… если не пытаться их догнать? А просто… предсказать, куда они понесутся, и уже быть там? Как ты на тех упражнениях.
Я посмотрел на него. В его глазах уже не было слепой ярости. Появилась та самая, хищная искра понимания.— Именно, — сказал я. — Не догонять. Встречать. Они любят играть в красивый хоккей. Мы сыграем в некрасивый. Мы превратим их каток в тесную клетку. И тогда их скорость станет их врагом.
Дин кивнул, и в его улыбке появилось что-то новое. Не просто азарт, а расчёт.— Понял. Буду не молотом. Буду… стеной этой клетки. А ты будешь тем, кто захлопнет дверь.
— Договорились, — я протянул ему кулак. Он стукнул своим.
Это был лучший итог тренировки. Не отточенные упражнения, а этот миг понимания. Дин нащупал свою роль в системе. Из стихийной силы он превращался в управляемую. А из двух разных частей мы снова становились единым механизмом. Лезвием и рукоятью. Которые готовились встретить не бурю, а смерч. И разорвать его изнутри.
Глава 75. Ана
Воздух «Девилз-Арены» перед первым матчем полуфинала был другим. Не густым от сладкого предвкушения, как против «Акул», а наэлектризованным, острым. Мы выходили биться не с грубой силой, а с хищной скоростью и интеллектом. «Торнадо». Их прозвище висело в воздухе, обещая не бой, а изощрённую пытку контролем шайбы. И наша сегодняшняя песня должна была стать не кличем и не щитом, а хлёстким, уничижительным разоблачением. Оружием, которое бьёт по самомнению, по уверенности в своей неуязвимости.
«You're No Good» вживую оказалась ещё тяжелее, чем в студии. Когда первые, зловещие ноты гула разорвали тишину и на нас упали лучи холодного, индустриального света, я увидела, как первые ряды буквально отшатнулись. Это был не звук — это было давление. Давление беспощадной истины. Мой голос звучал не как пение, а как чтение обвинительного заключения:
«Feelin' better now that we're through…»
Мы не двигались. Мы излучали. Джеймс стоял, как скала, извлекая из баса гул землетрясения. Мэттью дробил барабаны с механической, бездушной точностью палача. А я, глядя поверх голов в чёрный проход, откуда вот-вот должны были выйти «Торнадо», выкрикивала приговор: