Её слова были не напутствием жены, а инструкцией стратега. Она видела игру не только с внешней стороны. Она чувствовала её нерв.— Я помню, — пообещал я, покрывая её ладонь своей.
Потом был быстрый, крепкий поцелуй — не нежный, а как печать, как подтверждение договора. И я вышел в холодный утренний воздух, к ждущему такси.
Дорога в аэропорт, перелёт, переезд в отель — всё это прошло в привычном, полуавтоматическом режиме. Мы с ребятами обменивались короткими фразами, шутками, но все были внутри себя, готовясь к перезагрузке. В автобусе от отеля к арене «Торнадо» воцарилась та самая, боевая тишина. За окном проплывали чужие улицы, чужие рекламные щиты с чужими лицами.
В раздевалке «Торнадо» пахло, как и ожидалось, чужим. Но сегодня этот запах не давил. Он был просто фоном. Пока мы переодевались, тренер Брукс ещё раз пробежался по ключевым моментам. Андерс, спокойный и невозмутимый, напомнил о дисциплине.
И когда мы выходили на разминку под оглушительный, ненавидящий свист трибун, я поймал себя на мысли, что не чувствую себя чужим. Я чувствую себя солдатом, который пришёл на чужую территорию выполнить задачу. Чёткую, ясную, без лишнего пафоса.
Где-то там, далеко, она сидела в студии или, может, уже дома, и думала о нас. И её уверенность, её стальная воля, которую она вложила в каждую нашу победу, была здесь, со мной. В устойчивости моих коньков на льду, в чёткости мыслей, в спокойном ритме сердца.
Свисток судьи разорвал воздух. Враждебный рёв обрушился на нас стеной.Играй в свою игру, — прозвучал в голове её голос. Скучную. Надёжную. Твою.
Я сделал первый толчок, вышел на лёд. Чужая территория. Наша задача. Её вера. Всё было на своих местах. Можно было начинать.
Первый период на льду «Торнадо» был не игрой, а актом выживания в центре торнадо, оправдывающего своё имя. Они обрушили на нас всё: бешеную скорость, агрессивный прессинг по всей площадке, щедро сдобренный мелкими, раздражающими фолами на грани фола. Их арена ревела, требуя крови. Нашей крови. Они отчаянно пытались вернуть себе уважение, украденное двумя поражениями и той самой, ядовитой насмешкой из «Honey».
Мы держались. Не красиво, не эффектно. Мы просто держались. Блейз в воротах был монолитом, принимая броски, которые, казалось, были невидимы. Мы блокировали, выносили, ломали их атаки в зародыше, играя в тот самый скучный, надёжный, терпеливый хоккей, о котором говорила Ана. Это было изматывающе. Каждая смена была битвой на истощение. Но мы не ломались.
Их гол, который они всё же вколотили за две минуты до конца периода, был не следствием нашей ошибки. Это был шедевр индивидуального мастерства их звезды — тот самый один процент, против которого бессильна любая система. 1:0. Привычный, давящий свист трибун. Но в нашей скамейке не было паники. Было холодное, сосредоточенное раздражение. Мы упустили шанс сохранить нулевую ничью, но не проиграли войну. Даже не сражение.
Во втором периоде игра перешла в другую фазу. Они, удовлетворив свою жажду гола, немного выдохлись. А мы, как марафонцы, нашли свой ритм. Мы начали понемногу отвоевывать пространство. Не бросаясь в безрассудные контратаки, а методично выдавливая их из нашей зоны, начиная больше владеть шайбой. Игра превратилась в тягучую, вязкую борьбу в центре поля. Скучно для зрителя. Идеально для нас.