Перед выходом на лёд в раздевалке висела знакомая, боевая тишина. Но сегодня в ней не было напряжения. Была уверенность. Мы знали наш план. Мы знали их слабость — тщеславие, купленное за большие деньги, которое не выдерживает проверки на прочность. А ещё мы знали, что скоро на нас обрушится наш собственный, особый вид поддержки.
Когда погас свет и на сцене зажглись золотисто-янтарные лучи, я стоял в туннеле и смотрел. И это было… невообразимо.
Это не было шоу. Это была демонстрация. Ана вышла не как воин и не как жрица. Она вышла как королева улья. В её движениях была ленивая, хищная грация. Первые же ноты «Honey» обрушились на арену не звуком, а атмосферой — густой, сладкой, душной. Её голос, томный и полный ядовитой ласки, лился по трибунам.
Она пела, глядя прямо в сектор, где сидели гости из «Торнадо». И в её взгляде, в каждой растянутой, медовой ноте, читалось одно: презрение. Не злость. Не ненависть. А абсолютное, брезгливое презрение к тем, кто думает, что может купить место за её столом.
Игра началась ровно так, как мы и предполагали. «Торнадо» бросились вперёд, как раненые быки, пытаясь задавить грубостью, силовыми приёмами. Но мы… мы просто уворачивались. Играли в пас. Контролировали шайбу. И над этим всем, как дурманящий запах, висел тот самый, сладкий и ядовитый припев
Это сводило их с ума. Видеть, как их ярость разбивается о нашу холодную дисциплину, и при этом слышать эту насмешку… Это было идеальное оружие. Они начали делать глупые ошибки, брать ненужные штрафы. А мы, методично, как бухгалтеры, превращали их ошибки в голы. Сначала Андерс, затем Дин. Каждый наш гол был похож на удар хлыста по их раздутому самомнению.
И всё это время, на скамейке, в перерывах, у меня в голове звучал её голос. Не громко. Тихо. Как фон, как истина, на которой теперь стояла наша игра. Она была с нами. Не где-то там, на сцене. А здесь, на льду, в каждой нашей правильной расстановке, в каждом выборе не ввязаться в драку, а сделать результативный пас.
Когда финальная сирена зафиксировала нашу вторую подряд победу (3:1), и мы катились, чтобы поприветствовать своих болельщиков, я поймал себя на мысли, что ищу её глазами в толпе у борта. И нашёл. Она стояла в проходе, не улыбаясь. Просто смотрела. И в её взгляде было то же самое удовлетворение, что и у нас — от хорошо выполненной, сложной работы.
Позже, уже дома, в полной, выстраданной тишине, мы сидели на кухне. Она пила воду, я — свой протеиновый коктейль. Никаких громких слов. Никаких восторгов.— Они сломались, — наконец сказал я. — Не физически. Ментально. Твоя песня… она им это показала. Они увидели себя такими, какими их видишь ты. И не выдержали этого взгляда.
Она кивнула, глядя на свою кружку.— Они хотели купить инструмент. А получили пощёчину. Сладость — это ведь самое обидное. Её не воспринимают как угрозу, пока не становится слишком поздно.
Я встал, подошёл к ней, обнял сзади, упрятал лицо в её волосы. И в этот момент меня накрыло не волной страсти или гордости, а чем-то гораздо более глубоким и тихим. Бесконечной, невероятной благодарностью.