Тишина в зале после этого была иной. Не взрывной, не ликующей. Она была… ошеломлённой. Потом раздались аплодисменты. Не бешеные, а уважительные, даже немного робкие. Люди аплодировали не шоу. Они аплодировали выдержке, которую только что ощутили на себе.
Стоя за кулисами, я дрожала. Не от страха, а от опустошения. Мы не отдали энергию. Мы создали вакуум. Вакуум силы воли. И теперь этот вакуум должен был заполниться игрой наших парней.
Я выглянула в проход, ведущий ко льду. Наши «Дьяволы» как раз выходили из раздевалки. Они шли не строем, не с горящими глазами. Они шли молча. Их лица были спокойны и пусты, как гладь озера перед бурей. Они не улыбались, не переговаривались. Они просто выходили. И в их движениях, в их взглядах, я увидела отражение того, что мы только что сделали. Они не были заряжены. Они были подготовлены. Как скалолазы, которые перед самым сложным участком не кричат «ура!», а просто проверяют снаряжение и делают первый, твёрдый шаг.
Они выехали на лёд. Игра началась. И я знала — каким бы адом ни были следующие шестьдесят минут, какие бы удары они ни приняли, они не сломаются. Потому что мы только что дали им прочувствовать, что такое настоящее онемение. И после этого любая боль на льду покажется им просто… фоном. Фоном для их несокрушимой, каменной воли к победе.
Тим
Мы выехали на лёд под гул. Но не тот бешеный, скандирующий рёв, что бывает обычно. Этот гул был приглушённым, глубоким, почти благоговейным. Будто пятнадцать тысяч человек выдохнули разом и замерли, пытаясь осмыслить то, что только что увидели и услышали. Воздух всё ещё звенел от того низкого, леденящего гула и звона камертона. Наши тела помнили эту вибрацию в груди. Это был не адреналин. Это была прививка. Прививка от страха, от паники, от самой мысли о том, что можно сломаться.
Первая смена. «Громобои» выкатились, как и предполагалось — массивные, медленные, с лицами, на которых читалось одно желание: смять, раздавить, уничтожить. Их первый же силовой приём у нашего борта прогремел, как выстрел. Но странное дело — я его почти не почувствовал. Вернее, почувствовал физически: удар, толчок. Но внутри… внутри была та самая онемелость, которую нам только что влили в уши. Я видел, как Дин принял удар от их «Горы» Здена. Дина отшвырнуло к борту, но он тут же, как пружина, оттолкнулся и укатил, даже не обернувшись. Ни вспышки злости, ни попытки ответить. Просто работа. Холодная, автоматическая работа.
Так и пошла игра. Не битва, а осада. Они — тяжёлый, неуклюжий таран. Мы — скользкая, неуловимая крепостная стена. Мы не бросались в контратаки. Мы отдавали пас назад, закатывали шайбу в зону, начинали свой цикл, выматывая их. Каждая наша смена была короче. Мы бегали. Они тащились. Их грозные силовые приёмы всё чаще попадали в пустоту или вскользь, потому что мы просто не давали себя поймать.
И всё это время, в самой глубине сознания, жил её голос. Тот самый, бесцветный, загипнотизированный шёпот:«I've become so numb…» Он звучал не в ушах, а где-то под рёбрами, как вторая, ледяная частота пульса. Он заглушал рёв трибун, скрежет коньков, даже свистки судей. Он создавал внутри тихий, неуязвимый кокон.