Видеовызов. Гудки. И на экране — она. Дома. В нашей гостиной, в свете знакомого торшера. Без грима, в старой футболке. Выглядела уставшей, но её взгляд был острым, живым, настоящим.
— Привет, — сказал я, и голос прозвучал хриплее, чем я ожидал.— Привет, — её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. — Видела концовку. Жесть.
В её тоне не было ни жалости, ни паники. Была констатация. Как будто она сказала «ну, сегодня дождь». И от этого стало чуть легче.— Жесть — это мягко сказано, — я провёл рукой по лицу. — Они даже не выиграли. Они… пережили. А мы проиграли из-за какого-то клоунского рикошета.— Да, — просто согласилась она. — Так бывает. И что теперь?
Её вопрос повис в тишине комнаты отеля. Не «как ты?», не «что чувствуешь?». «И что теперь?» Вопрос человека, который ждёт не эмоций, а решений.— Теперь… — я задумался. — Теперь нужно не дать этой досаде всех разъесть. Мы в раздевалке молчали как убитые. Это хуже любого крика.— Значит, твоя работа — заставить их говорить, — сказала она. — Не как лидер. Как свой. Как тот, кому тоже обидно до чёртиков. Начни с себя. Скажи им, что ты чувствуешь. Глупейшую злость на этот рикошет. Бессилие. А потом спроси их. И главное — напомни.
— Напомнить? О чём? — спросил я, хотя уже догадывался.— О том, кто они, — её голос притих, стал почти интимным, несмотря на тысячи километров между нами. — О том, что они не та команда, которую ломает одна неудача. Они — та команда, которая после такой неудачи возвращается и рвёт. Потому что им есть что доказывать. Уже не «Громобоям». Себе. Что этот дурацкий гол — просто случайность. А случайности не повторяются. Повторяется мастерство. И оно — на вашей стороне.
Я слушал, и её слова, как всегда, ложились прямо на больное место, не как бальзам, а как точный хирургический инструмент.— Страшно, что это съест команду изнутри, — признался я тихо.— Не съест, если вы это съедите первыми, — парировала она. — Вместе. Собери их. Не на официальный разбор. Просто… поговорите о той самой игре, ради которой всё это началось.
Она была права. Нам нужно было не тактическое совещание. Нам нужен был разговор. Чтобы выпустить пар, чтобы увидеть, что эта боль — общая. А из общей боли рождается общая ярость. Общая решимость.— Спасибо, — выдохнул я, и в этом слове была благодарность не за поддержку, а за ясность. За то, что она видела суть сквозь миль и эмоций.— Не за что, — она улыбнулась, и в её глазах блеснула та самая стальная нежность. — Теперь иди. К своим. Твоё место сейчас там. А я… я буду здесь. Буду помнить, с чего вы начинали. И буду ждать, когда вы вернётесь домой.
Она поднесла два пальца к губам и легонько дунула в камеру — наш заменитель поцелуя на расстоянии.— Удачи. Покажите им, из какой стали вы сделаны. Не той, что не гнётся. А той, что гнётся, но не ломается. И возвращается с удвоенной силой.
Связь прервалась. Я ещё минуту сидел, глядя на экран, где только что было её лицо. Горечь никуда не делась. Но она перестала быть ядом, разъедающим изнутри. Она стала топливом. Топливом для разговора, для сплочения, для того самого «что теперь».