Я встал и вышел в коридор. Пошёл не к лифту, а по этажу. Стукнул в первую дверь — к Дину. Потом к Келлеру. Потом к Андерсу. Просто сказал: «Собираемся у меня. Поговорить. Не о хоккее. О том, какого хрена».
И когда они, хмурые, но без отторжения, начали сходиться в моём номере, я знал, что она снова была права. Наше самое страшное поражение могло стать началом нашей самой яркой победы. Потому что мы были вместе. И потому что где-то далеко на нас смотрели глаза, которые верили в нас даже тогда, когда мы сами в себе сомневались.
* * *
Номер был тесным для такого количества крупных, мрачных мужчин, от которых ещё пахло потом, льдом и поражением. Они втиснулись кто куда: Дин сидел на подоконнике, Келлер — на краю ванной в открытой двери санузла, Андерс и Буш заняли два кресла, остальные расположились на полу или стояли, прислонившись к стенам. Воздух был густым от молчания и невысказанной злости.
Я стоял посередине, чувствуя тяжесть их взглядов.— Ладно, — начал я, ломая тишину. — Херовая игра. Дурацкое везение у них. И мы проиграли. Давайте с этого начнём. Не будем делать вид, что всё окей.
— Окей? — хрипло фыркнул Дин, не отрывая взгляда от пола. — Да нас ограбили, как последних лохов. Весь матч их мочили, а они один раз пнули — и гол. Какая нафиг тактика?
— Тактика наша была правильной, — спокойно, но твёрдо сказал Буш. — Мы их переиграли по всем показателям, кроме одного — счёта. Иногда так бывает.— И что, с этим смириться? — вырвалось у Келлера.— Нет, — ответил я за всех. — Не смириться. Использовать.
Все посмотрели на меня.— Использовать как? — спросил Андерс, его спокойный голос был как якорь в этом море раздражения.— Как дрова для костра, — сказал я, вспоминая слова Аны. — Мы сейчас все злые до чёртиков. На них, на судей, на эту дурацкую шайбу, на весь этот город. Правильно? Так давайте не молчать. Давайте эту злость вытащим наружу. Прямо сейчас. Кто что чувствует? Дин?
Дин поднял взгляд, его глаза горели.— Чувствую, что хочу что-нибудь разбить. Желательно того громилу, который по коньку попал.— Хорошо, — кивнул я. — Запомни это чувство. А ты, Келлер?— Чувствую, что нас обманули, — буркнул тот. — Что мы играли в одну игру, а они — в другую. Грязную.— И они в ней выиграли сегодня, — констатировал я. — Так что, мы теперь тоже будем играть в грязную?Вопрос повис в воздухе. Все понимали — нет. Наша сила не в этом.— Нет, — тихо, но чётко сказал Андерс. — Мы будем играть в свою. Но с удвоенной, с утроенной злостью. С холодной, концентрированной злостью. Они думают, что сломили нас этой случайностью. Они ошибаются. Они нас разозлили.
И вот оно. Фраза, которая соединила все наши чувства в одно.— Именно, — подхватил я. — Они думают, что теперь мы сломленные, что удача отвернулась. А на самом деле они просто разбудили в нас ту самую злость, с которой мы начинали каждый раунд. Помните «Ready for War»? Помните ту ярость перед первой игрой с «Акулами»? Вот она. Она вернулась. Только теперь она не от неуверенности. Она от обиды. От понимания, что мы лучше, но проиграли из-за ерунды.