Вечером мы все вчетвером смотрели старый комедийный сериал в гостиной, устроившись на потертом диване. Мама вязала, папа что-то ворчал на героев, Ана смеялась тем беззвучным, счастливым смехом, от которого щёки становятся яблочками. И я сидел, обняв её за плечи, и чувствовал, как два мира — шумный, пахнущий хоккеем Чикаго и тихий, мудрый Джонсленд — нашли точку соединения вот здесь, в этой самой обычной, тёплой, пахнущей пирогом квартире. Они не конкурировали. Они дополняли друг друга. Один давал крылья, другой — корни.
Перед сном, в моей старой комнате, теперь превращённой в кабинет-гостиную с раскладным диваном, Ана сказала, уткнувшись носом мне в грудь:— Они чудесные. Простые. Настоящие. И они тебя так любят, Тим. Без всяких «но» и «должен».— А ты? — спросил я, уже почти засыпая.— А я теперь часть этого, — прошептала она. — И это почётнее, чем любая премия.
Утром мама, провожая нас, нагрузила полную сумку еды: пирог, котлеты, соленья.— Чтобы не голодали там, в своей стеклянной высотке! — приговаривала она. — И приезжайте чаще! Балкон ещё не покрашен до конца, Тимми, будешь помогать!
Когда мы выезжали со своей улицы, я посмотрел в зеркало заднего вида. Они стояли на крыльце, мама махала платочком, папа — просто рукой. И на душе у меня было тихо и светло.
Не было пропасти. Не было войны миров. Была просто ещё одна точка опоры. Не такая эпическая, как скала Джонсленда, но не менее прочная. Свой причал. И теперь у меня их было два. И от этого чувства я был готов горы свернуть. Или, по крайней мере, выиграть новый сезон. Ради них. Ради нас.
Глава 95. Ана
Возвращение было не на новую территорию. Возвращение было домой. В нашу квартиру, где за год мои книги потеснили его спортивные альманахи на полках, а кривой керамический горшок с кактусом стоял на том же столе, что и его кубок за самый ценный игрок. Мы ввалились внутрь, сбросили сумки в прихожей в уже сложившийся хаос из пары его кроссовок и моих балеток, и я, не думая, потянулась к выключателю — не того яркого верхнего света, который он любил, а торшера и гирлянды в фикусе, которые стали нашим компромиссным «вечерним режимом».
Воздух был знакомым. Пахло не только им, но и мной — моим чаем с бергамотом, воском для дерева, которым я натерла пол перед отъездом, и едва уловимо — забытым в мусорном ведре бананом. Это был не его запах и не мой. Это был наш. Застоявшийся за недели отсутствия, но безоговорочно родной.
Тим прошел прямо на кухню, к кофемашине, с которой у него был сложный, почти мистический ритуал.— Боже, как я скучал по тебе, — пробормотал он аппарату, и я рассмеялась.Это был наш ритуал. Возвращение к кофе, к своему стулу у окна, к заведенному порядку вещей.
Но за сытным, земным уютом Джонсленда эта наша отлаженная жизнь вдруг показалась… тонкой. Хрупкой. Как красивая, но не совсем тёплая накидка. Всё было на своих местах, но теперь я везде видела отголоски его «прошлой» жизни: суперсовременную кухню, купленную для человека, который не готовит; дизайнерский диван, слишком жёсткий для вечерних чтений; целую стену, посвящённую хоккею. Наша жизнь здесь за год стала комфортным сплавом, но основой оставался он. Его мир. Его ритм.