Я стукнул рукоятью клюшки по металлическому шкафчику. Глухой, резкий звук заставил всех вздрогнуть и обернуться.— Эй! На минуту тишины.
Музыку выключили. Уставились. Алекс Пресс, мой партнёр по звену, поднял бровь. Дин отложил телефон. Тренерский штаб уже разошёлся, мы были одни.
— У меня есть что сказать, — начал я, и голос прозвучал хриплее, чем я хотел. — Не по делу тренировки. По делу команды. Нашей команды.
Я обвёл взглядом знакомые лица. Ребята, с которыми я прожил сезоны побед и поражений.— Вчера уволили Ану. С предсезонных сборов. Контракт не продлят.
Тишина стала ещё гулче. Кто-то перестал перематывать бинты. Кто-то выпрямился.
— Да ну, серьёзно? — первым выругался Буш, наш голкипер. — За что? Она же гений!— Формально — «исключение конфликта интересов», — выпалил я, и эти корпоративные слова прозвучали здесь, среди запаха крови и пота, особенно похабно. — Неформально — потому что она со мной. Потому что новые шишки наверху боятся, что её присутствие создаёт «риски». Что она через меня что-то будет лоббировать. Что мы поругаемся, и это повлияет на мою игру. — Я сделал паузу, давая словам осесть. — Они вышвырнули лучшего артиста в лиге, потому что она… моя девушка.
Раздался вздох, ещё пара матерных восклицаний. Дин скрестил руки на груди. Его лицо, обычно непроницаемое, было хмурым.— Это грязно, — коротко бросил он.
— Это не просто грязно, — вступил Алекс. Он откинулся на спинку скамьи, его глаза, быстрые и умные, блестели. — Это тупо. Её шоу — это часть нашего дома. Часть нашего преимущества. Ты выходишь на лёд, а тебя встречает такой грохот и свет, что у соперника ещё до вбрасывания пульс зашкаливает. И они это… вырезали. Как аппендикс.
— Они вырезали часть семьи, — тихо, но чётко сказал Джейк, один из молодых защитников, которого Ана как-то выручила, помогла с билетами для младших братьев. — Она же для всех старалась. Не только для тебя, Тим. Для всех.
Именно это и било по больному. Ана никогда не была «девушкой Тима» здесь, на арене. Она была своей. Помогала, подбадривала, вникала в проблемы, от неё пахло не пафосом, а работой и энтузиазмом.
— Я не собираюсь устраивать бунт, — сказал я, глядя на Андерса. — Не собираюсь выходить с плакатом. Она сама запретила. Сказала, любая наша реакция — это козырь для них. Подтверждение, что они были правы, видя угрозу.
— Так что же? Молча смотреть? — проворчал кто-то с дальнего конца.
— Нет, — я покачал головой. — Не молчать. Просто… помнить. Они показали нам сегодня, как они на самом деле видят этот клуб. Не как семью. Не как команду. А как набор активов и потенциальных рисков. Ану они сочли риском. Кто следующий? — Я посмотрел на Нейта, нашего ветерана, у которого в этом году истекает контракт и который позволяет себе критиковать тренерские решения. На молодого талантливого парнишку, у которого вспыльчивый характер. — Они начали с неё. Потому что она была самым мягким и самым безоружным человеком. Но логика у них ясная: всё, что не вписывается в их стерильную картинку — лишнее.
В раздевалке повисло тяжёлое молчание. Все понимали. Это был не частный случай. Это был прецедент.