Она вошла с Тимом. Маленькая, в тёмной одежде, казалась ещё меньше на фоне гигантского туннеля. Я видел, как она нервно теребила край свитера. Видел, как Тим что-то говорил ей, низко склонившись. Его поза была защитной, ободряющей. Он был её якорем. Меня это почему-то не бесило. Это было… правильно.
А потом она вышла на свет. И запела.
Первые звуки были робкими, они терялись в пространстве. Но потом что-то щёлкнуло. Она выпрямилась. Голос окреп, приобрёл ту самую стальную, проникающую ясность, что зацепила меня тогда на парковке. Песня была о падении и подъёме. О силе, которая рождается на дне. Она пела не для толпы. Она пела в пустоту, и пустота отвечала ей многоголосым эхом, превращая одинокий голос в хор призраков.
Я слушал, не двигаясь. В горле встал ком. Она пела про меня. Не буквально, конечно. Но каждая строчка о том, чтобы подняться после сокрушительного удара, о том, чтобы продолжать бой, даже когда внутри всё опустошено — это была моя история. И она выдыхала её в холодный воздух арены, давая ей форму и звук. Делая её не просто моей личной болью, а чем-то… универсальным. Сильным.
Когда последнее эхо растаяло, я ещё долго сидел в темноте, чувствуя странную, щемящую пустоту. Но не ту, что была после ухода Джулии. Другу. Как будто из раны вынули осколок. Стало и больнее, и легче.
Я ушёл, пока они не поднялись. Мне не нужно было с ними говорить. Увиденного было достаточно.
* * *
Вечером я позвонил Бушу. Нашему вратарю, вечному цинику с глазами, видевшими слишком много шайб в своих воротах.— Выпьешь? — спросил я без предисловий.— Уже пью, — раздался в трубке его хриплый бас. — Присоединяйся. «У Гавроша».
«У Гавроша» был не гламурным заведением, а подвальным баром с липкими столами и вечно недовольным барменом. Здесь нас не узнавали и не донимали. Буш уже сидел в углу, перед ним стоял стакан с чем-то янтарным.— Ну что, ледовый принц, что сломалось? — спросил он, отодвигая стул.— Всё в порядке, — я заказал виски, такой же, как у него. — Просто… шум в голове.— Ага, — флегматично протянул Буш. — Знакомо. После десятка лет в створке этот шум становится постоянным фоном. Заглушить бы его.
Мы выпили первый стакан молча. Жидкий огонь растекся по груди, но внутреннего холода не растопил.— Я сегодня на пробе был, — сказал я неожиданно для себя. — У новой певицы. Которая будет перед матчем.Буш поднял бровь, но не удивился. Ничего не удивляло Буша.— И? Будет орать гимн как все?— Нет. Она поёт… по-другому. Тише. Но так, что слышно до костей.— Хм, — он отхлебнул виски. — Может, и правильно. Надоели уже эти клоуны с огнями и рёвом. Хочется иногда просто… настроиться. Перед тем как лезть в мясорубку.
Он понял. С первого раза. Потому что он тоже стоял на последнем рубеже, один на один со всей агрессией мира, и ему тоже нужна была не истеричная подзарядка, а жёсткая, холодная сосредоточенность.— Да, — просто согласился я. — Именно.— А она, эта певица, — Буш прищурился, — та самая, с которой Рид крутится?Я кивнул.— Ну что ж, — он налил себе ещё. — Рид парень не промах. Если он её выбрал, значит, в ней что-то есть. Кроме голоса.