И в какой-то момент, когда она смеялась над моей историей про то, как я запутался в накладных, я просто перестал думать. Действовал на инстинкте, как на льду, когда нет времени на раздумья, есть только момент для точного действия. Я наклонился и коснулся её губ своими.
Это был не страстный, не жадный поцелуй. Он былтихим . Как будто я ставил печать на негласном договоре, который уже давно висел между нами. Она замерла на секунду, а потом её губы ответили мне — мягко, неуверенно, но без отторжения. Это длилось несколько мгновений, но время будто растянулось. Пахло кофе, новой тканью и её духами — лёгкими, едва уловимыми.
Она первая отстранилась, её глаза были широко открыты, но в них не было испуга. Было удивление и какое-то глубокое, внимательное понимание.— Вот так вот? — прошептала она.— Да, — ответил я, не в силах выдавить больше. — Вот так вот.
Мы допили кофе почти молча, но тишина уже была другой. Она была наполненной. Плотной, как хорошее сукно. Потом я отвёз её. Остановился на том же углу. Она вышла, обернулась.— Спокойной ночи, Тим.— Спокойной, Ана.
Я дождался, пока она скроется в подъезде, и только тогда уехал.
Дорога до своей квартиры прошла в каком-то смутном, приятном тумане. Я вошёл в свою пустую, привычно аскетичную однушку, бросил ключи на тумбу и сел на диван. Тишина вокруг была гулкой, но внутри звучал отголосок того тихого поцелуя.
Я не был романтиком. Не строил воздушных замков. Но сейчас, глядя на потолок, я думал одну простую, ясную мысль: Мне чертовски повезло.
Повезло не потому что она красивая или талантливая. А потому что она — настоящая. Она не играет в игры, не ждёт от меня того, чего я не могу дать. Она видит меня не «хоккеистом Тимом Ридом», а просто Тимом. Парнем, который может биться на льду, возиться с магазином, нервничать перед первым поцелуем и варить не очень умелый кофе. И принимает всё это как есть.
Она дарила мне не адреналин страсти, а что-то гораздо более ценное — покой. Уверенность в том, что в этом безумном мире грохота, скорости и давления есть тихий уголок, где можно просто быть собой. И этот уголок был с ней.
Я лёг спать с лёгкой, непривычной улыбкой на лице. Завтра снова лёд, тренировка, работа. Но теперь у меня был свой, личный секрет. Своя тихая победа, не внесённая в протокол матча. И от этого завтрашний день казался не просто очередным днём, а продолжением чего-то важного. Чего-то только начавшегося.
* * *
Утро началось с той же улыбки. Она оставалась на лице, даже когда я пил свой утренний кофе, глядя в окно на серый город. В раздевалке ребята сразу что-то заподозрили.
— Рид, у тебя что, лицо застыло в таком положении? — поинтересовался один из защитников, шлёпая меня полотенцем по спине. — Или ты наконец продал все свои «болотные» куртки?
— Продал, — буркнул я, но ухмылка выдавала меня.— Ага, вижу, не только куртки, — подмигнул кто-то с другого конца комнаты.
Я отшутился, но внутри горело тёплое, смущающее чувство. Как будто я нёс в себе маленькое, яркое солнце, которое никто не видел, но все чувствовали его тепло. Даже на льду, во время изматывающих ускорений, мысль о ней пробивалась сквозь усталость. Не отвлекая, а наоборот — придавая сил. Была какая-то новая, чёткая цель: выложиться здесь, чтобы вечером, когда всё закончится, снова оказаться в том тихом мире, где пахнет кофе и её духами.