Я присела на лавочку у входа, глядя на проплывающие облака. Что я чувствовала?—Спокойствие , — сказала я наконец. —И радость. Не взрывную, а такую… тихую, глубокую. Как будто нашла тёплое, надёжное место, куда можно вернуться после всего этого шума и суеты. С ним не нужно играть в игры, не нужно что-то доказывать. Он просто принимает. И его принятие… оно какое-то очень прочное. Как его магазин.— Ох, Ана, — Элиза вздохнула, но в её вздохе была улыбка. —Ты нашла не парня, ты нашлаубежище.В образе двухметрового медведя с добрыми глазами. Я рада за тебя. Истинно. А что насчёт… другого? Ледяного принца?
Имя Дина прозвучало неожиданно. Я на мгновение задумалась.—Дин… он просто наблюдает. Как и я когда-то. Но со своей стороны стекла. Мы обменялись парой слов. Он кажется… менее закрытым. Или мне так кажется. Но это не моя история. Моя история — здесь и сейчас. И она мне очень нравится.
Мы ещё немного поболтали, и Элиза, пожелав удачи на «главной сцене», положила трубку. Я сидела на лавочке, и странное, лёгкое чувство счастья разливалось по всему телу. Элиза была права. Тим был не просто романтическим интересом. Он был моей территорией тишины и понимания в этом безумном мире. С ним я могла быть просто собой — наблюдательной, немного отстранённой, творческой. И он ценил это.
Я встала и направилась к метро. Впереди была ещё работа, потом — вечер. И где-то в этом вечере, возможно, снова будет наш уголок в кафе, разговор и, может быть, ещё один тихий поцелуй, который не будет ничего обещать, но будет подтверждать то, что уже есть: мы на правильном пути. Медленном, твёрдом, своём. И в этом было больше счастья, чем в любой стремительной, ослепительной страсти. Потому что это счастье было построено на фундаменте, а не на песке.
Дорога домой в метро пролетела незаметно. В голове крутились обрывки песен, движений, смешанные с тёплым эхом от разговора с Элизой. Она назвала Тимом «убежищем ». И это было настолько точно, что я улыбнулась про себя, глядя на своё отражение в тёмном окне вагона.
Да, он был убежищем. Но не в смысле побега от мира. Скорее, в смысле точки опоры внутри него. В его мире всё было просто и ясно: работа на льду, работа в магазине, забота о близких. Никаких сложных игр, никаких невысказанных претензий. В его присутствии моя собственная сложность, моё вечное наблюдение и анализ, не казались чудачеством. Они становились просто частью меня, которую он принимал, как принимал фактуру кирпича на стене своего магазина — как данность, которая добавляет характера.
Я пришла домой в свою тихую, залитую вечерним светом квартиру-мастерскую. Здесь тоже был мой мир. Холсты, краски, эскизы будущих работ, которые теперь, после всего пережитого, казались глубже, эмоциональнее. Я подошла к незаконченному портрету — тому самому, с которого начались все эти метания между льдом и тишиной. Сильное лицо с усталыми глазами. Раньше я видела в нём только отстранённость и боль. Теперь я различала в линиях волю. Ту самую, о которой пела в «Champion». Волю выстоять. Волю продолжать, даже когда внутри пустота.