Тим вышел не первым и не последним. Он шёл в середине группы, но даже в этой массе брутальной силы он читался отдельно. Не выше, не массивнее — центрированнее. Его взгляд скользнул по проходу, нашёл меня в полумраке и задержался на секунду. Никаких кивков, улыбок. Просто контакт. Взгляд-якорь. В нём было всё: «Я тебя вижу. Я здесь. Делай своё дело». И он двинулся дальше, к скамейке, растворяясь в плече своих товарищей.
И вот диктор оглашает состав. Грохот нарастает. Моё имя пока не звучит. Моя битва начнётся позже. Сейчас — его время. Шайба вброшена, и лёд взрывается движением. Я не отрываю взгляда от номера 69. Он не мельтешит, не бросается вперёд. Он занимает позицию, как башня. И когда могучий форвард соперника пытается протащить шайбу вдоль борта, Тим встречает его не просто силовым. Он встречает его стеной.
Раздаётся глухой, сочный удар пластика о пластик, скрежет коньков. Форвард отлетает к борту, Тим остаётся на ногах, не шелохнувшись, и мгновенно отправляет шайбу вперёд, на выход нашему нападающему. Чисто. Жёстко. По делу.
Вокруг меня ахнули техники, кто-то одобрительно крикнул. А я сжала в кулаке беруши на своей шее.
И в этот момент страх окончательно ушёл, растворившись в гордости и странном чувстве сопричастности. Я стояла не просто зрителем. Я была частью этой машины. Частью его силы. И когда через двадцать минут диктор наконец прокричит моё имя, я выйду на этот лёд не просто спеть. Я выйду, чтобы закрепить наш общий успех. Чтобы мой голос стал ещё одним, неоспоримым аргументом в нашу пользу. В пользу нашей новой, только что заявленной на весь мир команды.
Когда он выбил того здоровяка у борта, во мне что-то щёлкнуло. Не от страха за него — от ясности. Я поняла, что этот удар, этот хруст пластика, этот мгновенный, холодный расчёт — всё это часть его языка. И я поняла этот язык. Он говорил не с соперником. Он говорил со мной. И со всеми остальными. Каждый его выезд, каждый блок — это был выстроенный, железный аргумент.
И когда диктор нараспев выкрикнул моё имя, и софиты ударили в лицо, я вышла на лёд уже с другим знанием. Я шла не на пустоту. Я шла на укреплённые позиции. Он только что расчистил площадку. Не только физически. Он расчистил её психологически. Зал был взвинчен его силовой, заряжен агрессией, которую он, как дирижёр, превратил в нашу силу.
Я не искала взглядом свой дальний угол. Сегодня он был мне не нужен. Я нашла взглядом скамейку запасных. Нашла его. Он сидел, откинувшись, с поднятым забралом, и смотрел прямо на меня. Всё его внимание было здесь. На мне. Не на сопернике, не на шайбе.
Я вдохнула. И запела.
Голос в этот раз не был проникающим лезвием, как в первый раз. Он был знаменем. Широким, уверенным, несущимся под своды арены и заполняющим каждую щель, оставшуюся после грохота силовых приёмов. Я не просила внимания. Я его брала. Потому что имела на это право.
Я пела о чём-то светлом и летящем, но делала это с такой фундаментальной, незыблемой уверенностью, будто за моими плечами стояла целая армия. И она стояла. В лице одного человека в форме с номером 69. Этого было более чем достаточно.