Она без колебаний вложила свою ладонь в мою, и её пальцы сплелись с моими. И вот так, держась за руки, мы пошли через парковку к чёрному служебному ходу.
Тишина наступила мгновенно. Я чувствовал на себе десятки взглядов: охранников, водителей, зазевавшихся фанатов. Потом пошёл шёпот. Он нарастал, как волна, пока мы шли.
«Это… это же та самая певица? С ним?»
«Рид? Тим Рид? Держась за руку? Я что, сплю?»
«Смотри-ка, тафгай остепенился…»
Слово «остепенился» долетело до меня особенно чётко. Обычно такие разговоры, любое обсуждение моей личной жизни за бортом, вызывали во мне глухое раздражение. Сегодня я почувствовал нечто иное. Удовлетворение. Да, чёрт возьми, остепенился. Приобрёл. Построил своё. И веду её на свою территорию, и всем видом даю понять — это моё. И трогать не надо.
Я встретился взглядом с одним из старых охранников, Сэмом. Тот едва заметно подмигнул и кивнул, одобрительно так. Дескать, молодец, парень.
Ана шла рядом, высоко держа голову. Она слышала шёпот, я видел, как слегка напряглись её пальцы в моей руке. Я сжал их чуть сильнее, передавая без слов: «Ничего. Это наша территория. Иди смело».
Мы пересекли порог, и тяжёлая дверь закрылась за нами, отсекая внешний мир. В полумраке коридора она остановилась, подняла на меня глаза.
— Ну что, — сказала она, и в её голосе звенела лёгкая, озорная нотка, — теперь все знают, официально.
— Неподкупно официально, — подтвердил я, поднося её руку к губам и целуя костяшки. — И это только начало. Иди, готовься. У тебя сегодня работа.
— И у тебя, — она встала на цыпочки и быстро, по-деловому, поцеловала меня в уголок губ. — Не подведи.
— Постараюсь, — я ухмыльнулся, отпуская её руку. Она пошла в сторону своей гримёрки, а я — в сторону раздевалки, где уже доносился знакомый грохот и гомон.
И пока я шёл, в голове стучала одна и та же мысль, чёткая, как удар клюшки о лёд: я выйду сегодня и буду драться как зверь. Не только за очки. За наше право идти вот так, держась за руки, и чтобы никто не смел даже подумать, что это можно нарушить.
Я не смотрел ей вслед. Шагнул в свою стихию, и тяжёлая дверь раздевалки захлопнулась за мной, поглотив последние отголоски внешнего мира. Здесь пахло знакомой смесью: антисептик, старое дерево шкафчиков, свежий пот и подгоревший кофе из дальнего угла. Рёв уже был не снаружи, а внутри — грохот сумок, хруст ленты, наматываемой на крюк клюшки, хриплый смех и выкрикиваемые напоминания о схеме.
«Рид! Наконец-то! Думал, пропил с новоиспечённой богиней всё утро!» — гаркнул Алекс, наш второй нападающий, шлёпая меня по плечу мокрым полотенцем.
Обычно я отмахивался или отвечал односложно. Сегодня я развернулся, и, видимо, что-то в моём взгляде заставило его ухмылку смениться на лёгкое уважение.
— Не пропил, — ответил я ровно, снимая куртку. — Просто проводил на работу. Как положено.
В раздевалке на секунду притихли, оценивая. Потом кто-то с дальнего конца рявкнул:
— Правильно, Рид! За своих надо держаться!
И гул покатился снова, но в нём уже не было подковёрных шуточек. Было принятие. Более того — одобрение. В этом мире, где всё строится на силе и лояльности, мой поступок был понятным сигналом. Я не просто завёл роман. Я обозначил территорию. И за эту территорию буду драться насмерть. Они это поняли. И это скрепило наше братство новой, железной скобой.