Мэри не останавливала. Она стояла, скрестив руки, и смотрела с тем же холодным, оценивающим взглядом, что и Тим на разборе контракта. Когда музыка отзвучала, в тишине зала я тяжело дышала, чувствуя, как по спине струится пот.— Да, — наконец сказала она одно слово. И улыбнулась. Сухо, по-волчьи. — Теперь это оружие. Завтра — в дело. Не дай им себя подвести.
Дорогой домой, в метро, я ловила на себе взгляды. Не из-за известности — я была в толстовке и кепке. Из-за энергии, которая, видимо, всё ещё излучалась от меня плотными волнами. Я не гасила её. Я несла её домой. Как донесённый с передовой рапорт.
Тим встретил меня на пороге. Он уже вернулся с короткой тренировки. Взглянул на моё раскрасневшееся лицо, на блеск в глазах.— Готова? — спросил он просто, снимая с меня куртку.— Готова, — ответила я, и в голосе звучала та же сталь, что и в припеве.— Отлично. — Он кивнул, удовлетворённо. — Тогда четвёртый пункт сегодня будет связан с полным отключением. Телу нужен отдых перед боем.
Он повёл меня в душ, а потом, не спрашивая, сделал лёгкий, но профессиональный массаж затекших плеч и спины. Это была не ласка. Это была подготовка техники. Чтобы завтра она работала без сбоев.
Засыпая в его полной, безраздельной тишине, под его тяжёлую руку на талии, я уже слышала далёкий рёв завтрашней арены. Но не боялась его. Я ждала. Потому что завтра я выйду не одна. Я выйду с новой песней, с новым настроем, и с новой, нерушимой уверенностью, что у моего тыла — прочнейший фундамент. И моя задача — не подвести его. Никогда.
* * *
День игры начался не с будильника, а с запаха кофе и тихого звона ложки о кружку. Я открыла глаза. Он стоял у окна, уже одетый в простую футболку и тренировочные штаны, смотрел на город. Спокойный. Собранный. Как скала перед штормом. Он почувствовал мой взгляд, обернулся.
— Встаём. Спокойный ритм.
Его «спокойный ритм» был как молитва. Неторопливый завтрак (овсянка, ягоды, тот самый крепкий кофе). Тихая, почти медитативная поездка на арену. Он вёл машину одной рукой, другая лежала на моём колене, большой палец время от времени проводил лёгкую, успокаивающую линию. Мы не говорили об игре. Не говорили о выступлении. Мы просто были. Вместе. В этой тишине копилась не нервная энергия, а какая-то достоинствующая, титаническая сила.
На парковке, перед тем как выйти, он взял моё лицо в свои ладони. Его пальцы были тёплыми и шершавыми.— Сегодня твоя песня — это не просто музыка, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Это первый силовой приём. Ты выходишь и бьёшь их по эмоциям с первых секунд. Чтобы наши вошли в лёд, уже зная, что трибуны — с нами. Поняла?Я кивнула, чувствуя, как его уверенность переливается в меня, как вода в сосуд.— Поняла.— И не ищи меня глазами. Я буду тебя видеть. Всегда.
Мы вышли, и снова — его рука, твёрдо держащая мою. Шёпот, вспышки камер. Но сегодня это было не страшно. Это было частью спектакля. Частью нашей с ним демонстрации силы. Мы шли, как два солдата одного полка, и это знание придавало моей спине прямую, несгибаемую осанку.