Я хочу остаться с ней. Не «вернуться после двух недель». А остаться. Вычеркнуть эти две недели. Вырвать страницу с Линдой из книги жизни и сжечь. Начать сегодняшний день заново: проснуться, обнять её, сказать «Я тебя люблю» и пойти на тренировку, где единственная драма — это неудачный пас или спорный гол.
Но жизнь не перематывается назад. Ошибки не стираются. Можно только идти вперёд и расхлёбывать. Так что я буду здесь. Буду играть в этом фарм-клубе так, будто от каждой моей шайбы зависит её спокойствие. Буду выбивать из себя эту злость и глупость на льду, превращая их в скорость, в мощь, в голы. Чтобы, когда я вернусь, меня видели не как проблемного парня, а как того самого Рида, которого сослали, а он стал только сильнее.
А потом я вернусь к ней. И буду делать всё, чтобы никогда больше не видеть в её глазах того страха и недоверия, что я увидел тогда в коридоре арены. Я разрушил её уверенность одним своим молчанием. Теперь мне предстоит долгая работа, чтобы построить её заново. Кирпичик за кирпичиком. Доверием. Честностью. И присутствием. Каждой минутой, каждым днём, которые я буду рядом. Потому что остаться с ней — это не географическое положение. Это состояние души. И я, чёрт возьми, найду дорогу обратно в это состояние. Из любой ссылки. Из любой точки мира.
Глава 53. Ана
Игра «Когтя» против местной «Молнии» транслировалась на канале, о котором никто в Чикаго никогда не слышал. Картинка была зернистой, комментатор скучным. Но для меня это был главный матч сезона.
Я сидела одна в гостиной, прижав к груди подушку, и не отрывала глаз от экрана. Вот он. №69. В форме, которая казалась чужой и убогой после привычных чёрно-красных цветов «Дьяволов». Он выходил на лёд с тем же каменным, непроницаемым лицом, но в его движениях читалось нечто новое. Не просто сила. Ярость. Сдержанная, сфокусированная, смертоносная.
С первой же смены стало ясно — здесь ему нет равных. Он нёсся по льду не как игрок, попавший не в свою лигу, а как ураган, сошедший с небес, чтобы преподать урок смертным. Его силовые приёмы были чистыми, но такими жёсткими, что соперники отлетали от него, как кегли. Первую шайбу он забросил уже на пятой минуте — не красивый бросок в стиле, а мощный, почти грубый щелчок с дальней дистанции, который пробил вратаря насквозь.
Комментатор оживился: «Вау, посмотрите на эту мощь! Это же уровень НХЛ! Что он здесь забыл?»
А он уже мчался дальше, не празднуя. Его взгляд через забрало был устремлён куда-то далеко, за пределы этой маленькой, шумной арены. Ко мне? К Чикаго? К тем, кто решил, что его можно усмирить ссылкой?
Он был не просто лучшим на площадке. Он был один против всех. Он дрался за каждую пядь льда, врезался в углы, отбирал шайбу у двоих, у троих сразу. И во всём этом не было отчаяния. Была демонстрация. Послание, высеченное на льду ударами клюшки и хрустом силовой борьбы: «Вы сослали меня? Хорошо. Я покажу вам, кого вы сослали».
Когда во втором периоде после жёсткого, но чистого приёма противник полез с ним в драку, Тим не стал уворачиваться. Он принял вызов. Не со злорадством, а с холодной, деловой эффективностью. Пару точных, аккуратных ударов — и соперник оказался на льду. Тим отряхнулся, поправил шлем и спокойно отправился в штрафной бокс. Его лицо на крупном плане было абсолютно спокойным. В нём читалась не злоба, а презрение. Презрение к этой ситуации, к этой игре, к необходимости доказывать здесь что-либо.