Он молчал, переваривая. Его взгляд блуждал по моему лицу, по моим рукам, сжатым вокруг кружки с остывшим чаем.— Ты серьёзно в это погружаешься, — констатировал он. Не вопрос. Констатация.— Да. Потому что иначе нет смысла. Иначе я просто декорация. А я не хочу быть декорацией. Я хочу быть… частью повествования.
Тим медленно кивнул. Он понимал. Он сам сейчас был частью другого повествования — жёсткого, мужского, на грани физического срыва. Но суть была та же: быть не винтиком, а автором.— И что за история? — спросил он тихо. — Если не секрет.
Я взяла телефон, открыла список. Прошлась по нему пальцем.— Начинаем с вызова. «Bad Romance» — вломиться и заявить о себе. Потом давление, контроль — «All Eyes On Me». Потом точка кипения — «Ready for War». Потом… срыв. Обнажение. «I Am». Потом отчаяние и ярость — «Beggin'». Потом бесстрашие — «Fear for Nobody». Потом сила, которая приходит после всего этого — «Little Girl Gone». И в конце… лёгкость. Освобождение. «Honey». Как глоток после долгой битвы.
Я говорила, а он слушал, не перебивая. Его взгляд стал отстранённым, будто он примерял эти состояния на себя, на свою команду.— «I Am»… — повторил он. — Это про… усталость? Когда уже не можешь?— Про то, что остаётся, когда снимаешь всю броню. Про ту самую, обжигающую правду о себе. Которая и есть самая большая сила.
Он снова кивнул, потянулся через столешницу и взял мою руку. Его ладонь была шершавой, тёплой, настоящей.— А «Little Girl Gone»… это про тебя, да? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.Меня ёкнуло внутри. Он прочитал между строк. Как всегда.— Про ту, которой я была. И про ту, которой стала. Да.
Он поднёс мою руку к своим губам, поцеловал костяшки пальцев.— Мне нравится эта история. Она честная. — Он замолчал, его взгляд стал тяжёлым, задумчивым. — Знаешь, сегодня на разборе Брукс показывал нам момент, где Дин просто замер в обороне, пропустил двоечку мимо, и они чуть не забили. Все думали — ошибка. А он потом сказал: «Я их заставил думать, что есть слабое место. Они клюнули. И полезли туда, куда я их ждал». Это ведь тоже… история. Только рассказанная на льду.
Мы сидели в тишине, и эта тишина была наполненной. Двумя разными, но параллельными вселенными, которые только что соприкоснулись. Его — тактики, силы, выносливости. Моя — звука, эмоций, трансформации.— А «Honey» в конце, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала лёгкая, усталая улыбка. — Это как наш штрудель после тяжёлой игры. Сладкий, дурацкий, и от него становится тепло и хорошо. Даже если игра была дерьмовой.
Я рассмеялась, и смех прозвучал неожиданно громко в тихой кухне.— Да. Что-то вроде того.
Он встал, потянулся так, что хрустнули позвонки.— Ладно, дирижёр мой эпический. Я мёртвый. Мне нужен душ, еда и твои холодные ноги, чтобы уснуть. Ты как, ещё будешь с парнями мысленно студию крушить?— Нет, — сказала я, тоже вставая. — На сегодня хватит. Теперь нужно всё это уложить в голове и… начать рождать.
Пока он был в душе, я наскоро разогрела оставшуюся пасту. Мы ели молча, плечом к плечу, уставившись в одну точку на стене, каждый в своих мыслях. Но эти мысли теперь были не разрозненными. Они были частями одного целого. Его борьба на льду питала мою историю в звуке. А моя история, я надеялась, могла бы стать тем самым «глотком мёда» или «криком ярости», который им нужен.