Мэттью, обычно взрывной, слушал, закрыв глаза. Потом подошёл к ударным. Он взял палочки, но ударил не по тарелке, а по ободу малого барабана — сухой, костяной щелчок. Потом второй. Метроном. Это был не ритм. Это был отсчёт. Отсчёт до их краха. Он добавил едва слышный хай-хэт, шипящий, как дыхание на морозе.— Они будут метаться, — сказал Мэттью без обычной ухмылки. — А этот звук… он будет резать им нервы. Постоянный. Холодный. Как игла.
Джеймс подхватил. Он вывел на басу не мелодию, а один-единственный, тяжёлый, давящий октавный рифф. Он повторялся с минимальными вариациями, как мантра, как клятва, высеченная в камне. Звук был гипнотическим, неумолимым. Таким, перед которым бессильна любая буря.
И тогда я начала петь. Голосом без тени сомнения или надрыва. Низким, ровным, почти монотонным на первых фразах, как констатация абсолютной истины:
«I am strong, I am resilient….I go hard, one in a million»
В припеве сила прибывала не взрывом, а как подъём воды — мощно, тихо, заполняя всё пространство. Голос становился выше, чище, обретал стальной, пронзительный тембр, но не терял ледяного контроля. Не просьба, не вызов. Констатация.
«Watch out here I come…I am strong, I am resilient…I go hard, one in a million..Oh, I am, Oh…I am strong, I am the greatest…I go hard, I’m gonna make it…Oh, I am, Oh»
Мы отрабатывали этот переход десятки раз. От безэмоциональной констатации в куплетах — к гипнотической, тотальной уверенности в припеве. Бридж стал кульминацией. Музыка почти стихала, оставался только тот ледяной пульс синтезатора и сбивчивый, нервный щелчок барабана.И после паузы, в которую должен был провалиться весь шум арены, — мощное, сокрушительное возвращение основного рифа и финальное, уже не песня, а провозглашение:«I. AM.»
К концу репетиции мы не прыгали. Мы стояли посреди студии, слушая затихающее эхо. Воздух был холодным и заряженным, как перед полярным сиянием.— Это не музыка, — прошептал Джеймс. — Это состояние. Абсолютной неуязвимости.— Именно, — кивнула я, чувствуя, как мурашки бегут по коже. — «Ready for War» была нашим мечом. Эта — наш щит и наша земля под ногами. Мы не будем их атаковать. Мы просто позволим им разбиться.
Я представила, как этот ледяной, гипнотический поток звука хлынет на переполненную «Девилз-Арену» перед третьей игрой. Это будет не воодушевление. Это будет посвящение. Посвящение в несокрушимость. И глядя на суровые, сосредоточенные лица Джеймса и Мэттью, я поняла — щит выкован. Теперь он ждёт битвы.
* * *
Студия выплюнула нас на улицу выжатыми, но не опустошёнными. Наоборот — мы были наполнены до краев тяжелой, холодной силой, которую только что отковали. Пальцы Джеймса слегка дрожали от долгого давления на струны, Мэттью молча курил у подъезда, глядя в одну точку, а у меня в ушах стоял тот самый, идеально отлаженный пульс «I Am». Он заглушал уличный шум, превращая мир в медленное, неумолимое движение. Мы не прощались, просто кивнули друг другу — всё было сказано звуком.
Дома пахло совсем другим. Теплом, специями и… жареным картофелем. Я остановилась в прихожей, вдыхая этот простой, домашний запах, и почувствовала, как стальная броня песни понемногу отступает, уступая место чему-то мягкому и тёплому.