За десять минут до конца Дин поставил точку. Быстрая контратака два в одного, его фирменный кистевой бросок под перекладину — 2:0. После этого гудка сирены оставалось лишь дождаться.
Финальная сирена прозвучала не триумфально, а закономерно. Как финальный аккорд той самой песни. 3:0 в серии. Мы стояли на льду, и я видел ту же картину, что и в туннеле: спокойные, уставшие, но абсолютно цельные лица. Мы не выиграли матч. Мы выстояли его. Позволили противнику разбиться о нас.
В раздевалке царила атмосфера не эйфории, а глубокого, профессионального удовлетворения. Брукс коротко похвалил дисциплину. Блейзу все молча кивали — лучший комплимент вратарю. Я поймал взгляд Дина. Он улыбнулся своей редкой, немного кривой улыбкой и показал на колонки, из которых уже лилась какая-то ритмичная музыка:— Слышал твою стену. Пригодилась.
Дома Ана ждала, как всегда, с тишиной и чаем. Она посмотрела на меня, и я просто кивнул.— Сработало, — сказал я, и этого было достаточно.— Я знала, — ответила она. — Вы же были несокрушимы. Вы просто были.Она была права. Сегодня мы не играли в хоккей. Мы являли собой факт. И этот факт оказался сильнее любой ярости. Впереди была четвертая игра — шанс закрыть серию дома. И теперь мы знали формулу. Не нужно было искать новые эмоции. Нужно было просто снова быть. Стена, гора, тишина после крика.
* * *
На следующий день после игры арена всё ещё гудела тем же низким, последействующим гулом. Только теперь это был не звук, а ощущение. Ощущение, что стены «Девилз-Арены» впитали в себя холодную уверенность «I Am» и теперь излучали её обратно. Даже в пустом тренировочном центре воздух казался плотнее. Мы выходили на утреннюю раскатку, и не нужно было слов. Все понимали: мы на пороге.
Закрыть серию дома. Сделать это в четырёх матчах, не дав «Акулам» даже намёка на надежду. Это было не просто целью. Это было необходимостью. После вчерашнего деморализующего разгрома дать им возможность отдышаться — смерти подобно. Нужно было добивать. Сейчас.
Тренировка была короткой, чёткой и безжалостно сфокусированной. Брукс не распинался о мотивации. Он, как хирург, указывал на мельчайшие изъяны в нашей вчерашней, почти идеальной игре. «Здесь замедлились на полшага». «Здесь отдали пас вскользь, а не в крюк». Мы слушали, кивали. Эйфории не было. Была та же холодная концентрация. Мы были точильным камнем, и он оттачивал наше лезвие до бритвенной остроты.
В перерыве я подошёл к Блейзу, который молча полировал маску.— Готов к тому, что они будут бросать всё, что не прибито? — спросил я.Он не отрываясь от работы, лишь слегка приподнял подбородок:— Пусть бросают. Чем больше бросков, тем больше у меня статистика. Им же хуже.
Его спокойствие было заразительным. Он был краеугольным камнем нашей стены, и в его непоколебимости не было и тени сомнения.
После тренировки, когда большинство разъехалось, я остался в пустой зоне. Просто постоял на синей линии, вглядываясь в пустые ворота на другом конце. Завтра здесь будет буря. Последняя, отчаянная буря загнанного зверя. Они полезут на всё. Будут драться, кусаться, пытаться вывести из себя. Но мы… мы будем держать строй. Мы будем помнить ту тишину после песни Аны. Тишину, в которой слышен только твой собственный пульс и железная воля.