Я катился к скамейке, хлопал по шлемам, ловил усталые улыбки парней. Всё было как всегда — сладкая усталость, чувство хорошо выполненной работы. Но в раздевалке, пока Буш коротко хвалил дисциплину, а Андерс молча улыбался, стоя в стороне, я ловил себя на том, что ищу глазами Криса, нашего видеооператора. Жду, что он появится с очередной идеей для мотивационного ролика. А потом вспоминал — сегодня нас мотивировала она. И делало это так яростно и беспощадно, что у «Торнадо», кажется, навсегда пропало желание выходить на лёд под этот гул.
Я выскользнул из раздевалки раньше всех под предлогом того, что нужно проверить ногу (старая травма, отличное алиби). Я знал, где её искать. В той самой технической каморке, её «келье» после боя. И я был прав. Но, открыв дверь, увидел не просто уставшую артистку. Я увидел человека, который только что вышел с другой, невидимой арены. Она сидела, сжавшись, и смотрела в пол, а в её позе читалось такое напряжение, которого не было даже перед самым сложным выступлением.
«Что случилось?» — спросил я, хотя по ледяному комку в желудку уже догадывался, что дело не в игре.
И она выложила это. Сухо, без прикрас. Словно докладывала о диверсии в тылу. «Менеджер «Торнадо». Картер Вэнс. Предложил контракт. Сказал, мой талант растрачивается здесь».
В первые секунды во мне вспыхнула дикая, слепая ярость. Не к ней. К ним. К этим ухоженным крысам в костюмах, которые думают, что всё в этом мире, включая душу и верность, имеет ценник. Они посмотрели на наше оружие, на сердце нашей команды, и решили его купить. Выдернуть из нас, как зуб.
Но глядя на её лицо — не напуганное, а оскорблённое до глубины души, — ярость схлынула, сменившись холодной, отточенной решимостью. Это была атака. Не на лёд. На наш дух. Самая грязная из возможных атак в спорте. И она её отбила. Сказала им, что нашу музыку нельзя купить. Что они даже не поняли, с чем имеют дело.
Я взял её лицо в ладони, чтобы она видела — я здесь. Я с ней. И я понял больше, чем она могла предположить.— Он прав в одном, — сказал я, и мои слова звучали тихо, но чётко в этой бетонной коробке. — Ты — оружие. И они испугались. Не нашей игры — тебя. Твоего умения влезать в голову. Они признали, что не могут победить честно.
Её глаза наполнились пониманием. Да, это был комплимент. Самый грязный, самый опасный, но комплимент. Враги паниковали и нарушали все неписаные правила.
— Он сказал, предложение действует до конца плей-офф, — её голос был тихим, но твёрдым.
Конечно. Они будут давить. Будут звонить, слать письма, увеличивать сумму. Это их тактика. Взломать не защиту, а психику. Посеять зерно сомнения: «А может, они правы? Может, ты заслуживаешь большего?» Это могло бы сработать. Если бы она была одна.
Но она была не одна.— Никому не говори, — приказал я, и в моём тоне не было просьбы. Это был приказ солдата, который знает цену утечке информации. — Ни Андерсу, ни Бушу, ни ребятам. Никому. Команда должна быть монолитом. Они не должны даже думать, что кто-то может вырвать из нашего ядра его часть. Это наша война. Твоя и моя.