Она кивнула. В её взгляде читалась та же сталь. Она поняла. Это была тайна. Наше общее, новое, грязное знание о том, какую цену имеет наша общая вера.
— Тогда пошли, — сказал я, открывая дверь обратно в шум праздника. — Наши парни заслужили, чтобы мы были там. И мы… мы только что выиграли кое-что поважнее одной игры.
Когда мы вошли в раздевалку, и рёв обрушился на нас, я обнял её за плечи, показывая всем — мы здесь. Вместе. Часть одного целого. И пока мы так стоим, никакие менеджеры, никакие контракты и никакие «династии» не смогут нас сломать. Потому что они борются за трофеи. А мы — за нечто большее. И сегодня мы сделали ещё один шаг к тому, чтобы это доказать. Всем. И в первую очередь — самим себе.
Глава 77. Ана
День после той игры и того… «предложения» начался с тишины, но не мирной. Это была напряжённая, звенящая тишина отложенного ответа. Мы выиграли битву на льду и небольшую, личную стычку за кулисами. Но война с «Торнадо» была далека от завершения. И их оружие — не скорость или тактика, а холодный, корпоративный расчёт, способный купить что угодно. Нам нужно было ответить. Не яростью, не разоблачением. Нам нужно было нечто изощрённое. Соблазнительное. Смертоносное.
Идея пришла, как вспышка — «Honey (Are U Coming?)» от Måneskin. Не их гимн-бунт, а этот томный, коварный, душный трек. Песня-ловушка. Песня, которая не бьёт, а заманивает. Которая звучит как обещание наслаждения, но пахнет цианидом. Идеальное оружие против тех, кто думает, что всё можно приобрести. Мы дадим им мёд. Но он будет отравлен нашей победной уверенностью.
В студии царила странная атмосфера. Не было привычного рабочего гула. Джеймс настраивал бас, вылавливая не мощный рифф, а томный, ползучий, почти похотливый грув. Звук был липким и сладким, как название.— Нужно, чтобы звучало дорого, — сказал я, подходя к синтезатору. — Бархатно. С шиком. Как дорогой клуб, в который их никогда не пустят. Они любят покупать блеск? Пусть услышат блеск, который им не принадлежит.
Я вывела мелодию — не прямую, а извилистую, игривую, с намёком на диссонанс, спрятанным за гладкой поверхностью. Это должен был быть звук улыбки, за которой прячется оскал.
Мэттью подошёл к установке не как барабанщик, а как перкуссионист. Он отложил тяжёлые палочки и взял щётки, создавая шипящий, соблазнительный ритм, больше похожий на шёпот и шорох шёлка, чем на ударную дробь. Он добавил тихие, звенящие удары по колокольчику — звук бокалов с дорогим ядом.— Они должны подходить, завороженные, — пробормотал Мэттью, закрыв глаза, вживаясь в ритм. — А мы… мы просто будем наблюдать.
И тогда я взяла микрофон. Но не для пения. Для приглашения. Голосом низким, хрипловатым, полным фальшивой ласки и неподдельной угрозы:
" We're gonna get sky-high and create a new world Where somebody might die, but nobody gets hurt"
Я пела с подачей, растягивала слова, делала их вязкими, как тот самый мёд. Это было не выступление. Это было заклинание. Заклинание, призванное выманить тщеславие и слабость соперника на поверхность.
А припев… Припев должен был стать ловушкой, которая захлопывается. Мы построили его на контрасте: томный, почти ленивый куплет взрывался не яростью, а ослепительным, высокомерным, танцевальным прорывом. Звук становился ярче, агрессивнее, но сохранял эту ядовитую, сладкую сердцевину.