Тим тихо рассмеялся, не открывая глаз.— Прямо в десятку. После того предложения… это идеальный ответ. Не грубая сила. Не ледяная стена. А высокомерное, брезгливое презрение. Они предложили тебе контракт, а ты в ответ споёшь, что они — скучные, надоедливые попрошайки. Это посильнее любого силового приёма.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было восторга. Было глубокое, серьёзное понимание.— Ты знаешь, что это значит, да? — спросил он тихо. — Они теперь будут бить по тебе вдвойне. И на льду через нас, и… другими способами. Психологически. Будут пытаться сломать. Потому что ты стала для них не просто раздражителем. Ты стала личным оскорблением.
— Пусть пытаются, — ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Они думают, я слабое звено. Что можно купить или сломать. Они не понимают, что я — лишь голос. Голос всей этой, — я махнула рукой в сторону, словно указывая на весь наш дом, на город, на команду, — всей этой машины, которую они не могут остановить. Они могут предложить контракт голосу. Но как они собираются купить тишину, которая была перед нашей первой песней? Или рёв трибун после гола? Или… вот это? — Я обняла его за талию, прижалась щекой к его груди.
Он обнял меня в ответ, крепко, по-мужски.— Не дадут они тебе контракт, — пробормотал он мне в волосы. — Потому что наш контракт — здесь. Он не на бумаге. Он — в каждой смене, которую я отрабатываю, зная, что ты там, за бортом. В каждой ноте, которую ты выжимаешь из себя для нас. Его нельзя разорвать. Его можно только… переиграть. И у них это не выйдет.
Мы сидели так молча, пока на экране телевизора в тишине мелькали беззвучные фигуры хоккеистов. Моя ядовитая энергия понемногу растворялась в его спокойной, уверенной силе. Он был моим антидотом. Моей тихой гаванью после того, как я сама создавала бурю.
— Завтра тяжёлый день, — наконец сказал он. — У них будет ответ. Они попробуют задавить нас физически, разозлить. Им нужно выровнять серию.— А мы? — спросила я.— А мы, — он отстранился, и в его глазах зажёгся тот самый, знакомый холодный огонь, — мы просто будем играть в свой хоккей. Скучный, правильный, убийственный. А ты… ты будешь над ними смеяться. Своим сладким, ядовитым голосом. И это будет самое обидное, что они получат за вечер.
Он встал, потянулся, и кости хрустнули.— А сейчас, мой личный ди-джей психологической войны, — сказал он, протягивая мне руку, — нам обоим нужен сон. Чтобы завтра быть на высоте. И в твоём случае — быть той самой высотой, до которой им никогда не допрыгнуть.
Я взяла его руку и позволила поднять себя. Весь тот сладкий яд, вся эта театральная злость остались где-то там, в студии. Здесь, в полумраке нашей гостиной, было только простое человеческое тепло, усталость и тихая, железная решимость идти до конца. Вместе.
Глава 78. Тим
День второй игры против «Торнадо» начался с тихого ожидания шторма. Мы знали — они придут не просто проигравшими. Они придут оскорблёнными. После вчерашнего унизительного сухого поражения и, как я позже узнал, после того, как их менеджмент получил от ворот поворот от Аны, их ярость должна была быть слепой и безрассудной. Идеальные условия для холодного, дисциплинированного разгрома.