Я достала телефон. Никаких сообщений писать не стала. Просто посмотрела на время. До выступления оставалось меньше суток. И внутри не было ни паники, ни пустоты. Была готовность. Как у спортсмена на старте, который уже сделал всю работу и теперь знает — осталось только выложиться. Выложиться на все сто. Для себя. Для Тима. Для призрака в верхнем ярусе. Для всех, кто услышит в её голосе не просто песню, а ту самую тихую, стальную нить, что может связать воедино страх, волю и надежду перед большой битвой.
Я повернулась и пошла домой. Шаг был твёрдым. Путь был ясен. Завтра — арена.
* * *
Арена «Дьяволов» в день матча — это живое, дышащее чудовище. За час до игры оно уже гудело низким, предгрозовым гулом. Пятнадцать тысяч голосов, смех, крики разносчиков, рёв тестовой сирены — всё это сливалось в один сплошной, оглушающий шум. Я стояла в кромешной темноте служебного тоннеля, прижимая ладони к ушам в наушниках, сквозь которые лилась моя же музыка, пытаясь заглушить внешний мир. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно поверх всего. Не страх. Предвкушение. Как перед прыжком с высоты.
Рядом, в такой же темноте, замерли Ната, Кейт и Софи. Мы не видели друг друга, но чувствовали синхронное, напряжённое дыхание. Мы были одним организмом, готовым к выбросу энергии.
И вот гул трибун внезапно стих, сменившись нарастающим, любопытствующим ропотом. Погасли основные софиты. Наступила та самая, гулкая, давящая тишина пустой арены, но теперь она была наполнена присутствием тысяч людей. Меня представили. Голос ведущего, усиленный в тысячу раз, прокатился по залу, но я не разобрала слов — только своё имя, искажённое эхом: «…Ана… новый голос… «Дьяволов»!».
Глубокий вдох. И шаг вперёд.
Единственный луч света ударил сверху, ослепив. Я зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, то не увидела трибун. Я увиделаморе . Море теней и мигающих огоньков телефонов на фоне чёрной бездны. И тишина. Настолько полная, что в ушах зазвенело. Они ждали. Они выключили свой рёв и ждали.
Я кивнула звуковику, и первые, пронзительные ноты «Champion» взметнулись под своды. Мой голос сорвался тише, чем на репетиции, дрожа от колоссального давления этого ожидания. Но уже со второго куплета что-то переключилось. Я перестала видеть толпу. Я пела для того одинокого игрока в тоннеле, который сейчас борется со своим демоном. Для силы, что поднимает тебя с колен. Я пела в пустоту, а пустота возвращала мой голос, умноженный в тысячу раз, превращая его в молитву, в боевой клич, в обещание.
И когда на припеве свет расширился, и из темноты за моей спиной, как порождённые самой музыкой, возникли девушки — не в прыжках, а в том самом мощном, волнообразном движении — зал ахнул. Это был не восторг. Это было изумление. Они не кричали. Они замерли. А потом, к концу песни, когда музыка ушла в тишину, а я выдохнула последнюю, тихую фразу, грохот аплодисментов обрушился, как лавина. Это были не безумные овации. Это были уважительные, мощные, осознанные аплодисменты. Они поняли. Они приняли правила этой другой игры.