Мы говорили недолго. О её репетициях, о моих ощущениях на льду, о простых вещах. Но в этих разговорах не было пустоты. Каждое слово было кирпичиком в стену общего понимания. Я рассказывал не для того, чтобы похвастать или пожаловаться. Я докладывал. Сообщал о состоянии «проекта» под названием «Тим на выезде». А она — о состоянии проекта «Ана в работе». Мы сверяли часы. И после такого разговора даже тысяча километров не чувствовались непреодолимыми.
Третий звонок был после матча, где Дин чуть не травмировался. Я позвонил позже обычного, уже лёжа в кровати, глядя в потолок.— Всё хорошо? — её вопрос прозвучал сразу, без приветствий. Она знала расписание игр, видимо, смотрела.— С командой — да. Дин подвернул ногу, но обошлось. Мелочь.— А с тобой? — не отпускала она.— Со мной всё хорошо.— Тим, — в её голосе появилась та самая мягкая, но неумолимая настойчивость, с которой она могла часами выводить одну линию в эскизе. — С тобой-то всё в порядке? После той драки у ворот в первом периоде?
Я замолчал. Я и сам забыл про тот эпизод — рядовой силовой, один из десятка за игру. А она запомнила. И её беспокоило не вообще, а конкретно.— Да, — наконец сказал я, и голос сам по себе стал тише. — Просто удар. Ничего серьёзного.— Хорошо, — она будто сама сняла с себя напряжение. — Просто… когда я вижу эти удары, я понимаю, что значит твоя работа. По-настоящему. И мне от этого… не по себе. Но я горжусь ещё больше.
В этот момент что-то ёкнуло внутри. Не боль. Что-то тёплое и тяжёлое. Она не просила меня быть осторожнее. Она принимала. Принимала цену моей работы. И в этом принятии было столько силы, что хотелось тут же сесть на первый самолёт и просто обнять её.
Последний звонок, после поражения. Я звонил, уже сидя в автобусе, в темноте. Вокруг хрипели, матерились, кто-то спал. Я уткнулся лбом в прохладное стекло.— Мы проиграли, — сказал я первым, без предисловий.— Я видела, — её голос был спокойным. — Глупая шайба.— Да. Глупая.— Устал?— Да.— Дин как? Нога?— Ноет, но держится. Дерзит, как обычно. Значит, всё в порядке.Она тихо рассмеялась, и этот звук в трубке был похож на глоток тёплой воды.— Возвращайтесь домой, — сказала она просто. — Я соскучилась.
Всего три слова. «Я соскучилась». Они сняли всю горечь поражения, всю усталость выезда. Потому что они означали: есть место, куда это всё можно привезти. И там это примут, не осудят, дадут отдышаться. Там есть точка отсчёта, которая важнее любых очков в таблице.
— Завтра утром буду, — сказал я, и в голосе прорвалась та самая неуловимая нежность, которую я никогда не пускал на лёд и редко — в обычную жизнь. — Жди.— Всегда.
Автобус мчался по ночному шоссе. А я уже мысленно был не в нём. Я был в нашей квартире. Чувствовал запах её духов, смешанный с запахом моих старых книг.
* * *
Самолёт приземлился под утро, когда город ещё только просыпался в предрассветной сизой дымке. Усталость за семь дней въелась в кости глубже, чем обычно. Но под ней, как тлеющие угли под пеплом, горело одно слово:домой. Не к стенам и мебели. К ней.