Я выключил телефон и долго смотрел в потолок. В соседнем номере кто-то громко смеялся — слышно было сквозь стену. Тим, кажется. Он звонил ей. Каждый вечер. Не долго. Но я слышал обрывки из коридора, когда проходил мимо. Низкий, спокойный голос: «…да, всё хорошо. Нога? Не дёргайся, мелочь. Ты как? Ролик видел… хорошо получилось». И тишина, пока он слушал. В этой тишине было столько…присутствия. Даже на расстоянии.
А мне позвонить некому. Только если… Девушке с прошлой вечеринки, которая, наверное, уже забыла, как меня зовут. Агенту, чтобы обсудить рекламный контракт. Родителям — но с ними мы говорим только о деле, о здоровье, о погоде. Никому не могу просто так сказать: «Привет. Я сегодня чуть ногу не сломал. Мне было страшно». Потому что «Ледяному королю» Фросту бояться не положено.
А Тим… Тиму можно. Он не скажет «соберись, тряпка». Он даст практический совет по тейпированию или просто выслушает. Потому что они — команда. Не только на льду. Во всём.
И вот эта его уверенность, это знание, что у него есть тыл, что его ждут не только для того, чтобы сфотографироваться со славой… Это делает его на льду другим. Не лучше меня технически. Но прочнее. У него есть фундамент, в который можно упираться, когда земля уходит из-под ног. А мой фундамент — это таблица очков и контракты. И когда нога подворачивается на скользком льду, понимаешь, насколько это хрупко.
Встаю с кровати (нога ноет, но держит), подхожу к мини-бару. Достаю маленькую бутылку виски. Наливаю. Пью за победы. Пью за то, что не сломался. И тихо, про себя, пью за ту странную, щемящую зависть, которая не отпускает. Зависть не к её нежности, а к егоукоренённости. У него есть дом. В городе. И в сердце. А у меня только номер в отеле и следующая игра. И между ними — эта оглушительная тишина, которую не заглушить даже рёвом пятнадцати тысяч болельщиков.
* * *
Четвёртый матч мы проиграли. Не с треском, а обидной, глупой шайбой в третьем периоде, когда все уже думали об овертайме. В раздевалке царила не ярость, а кислая усталость и раздражение. Всё тело гудело после недели сражений, и это поражение стало последней, переполняющей чашу каплей. Всё было не так: лёд, судьи, свои ошибки.
Я молча раздевался, чувствуя, как грязный пот смешивается с разочарованием. Рядом Тим снимал щитки, его лицо было каменной маской. Он не ругался, не швырял снаряжение. Он просто делал свою работу — разбирал амуницию с той же методичностью, с какой её собирал. В его спокойствии была злость, но злость контролируемая, направленная внутрь. Ему было на кого её тратить позже, в работе над ошибками. И было ради кого держать себя в руках сейчас. Чтобы в разговоре по телефону вечером не сорваться, не нагрузить её своим негативом.
Я поймал себя на мысли, что завидую даже этой его злости. Потому что у неё есть адресат — самосовершенствование. И есть фильтр в лице того, кто ждёт его звонка. А моё раздражение разливается бесформенным пятном, ему некуда деться, кроме как в следующую бутылку из мини-бара или в бессмысленный флирт с кем-нибудь в баре отеля.