"I’ve got what you need"
На этих словах, по сценарию, нужно было сделать резкий, отрывистый кивок. Я сделала. Челюсть сомкнулась с тихим щелчком. В глазах, я знала, должен был быть лед. Абсолютный нуль. Я представила, что смотрю не на зал, а сквозь него, в какую-то точку схода на горизонте, где нет никого.
Музыка нарастала, синты визжали, как циркулярные пилы."If you like what you see…". Моё тело ответило серией резких, угловатых импульсов. Это были не танцевальные па. Это были сигналы, отправленные в пространство. Каждый бросок руки, каждый удар каблука о лёд был битом в общий пульс. Лицо оставалось маской. Ни улыбки, ни гримасы напряжения. Гладкая, непроницаемая поверхность.
И кульминация. Музыка оборвалась, оставив в воздухе гулкую пустоту и один-единственный, зацикленный, голосок:"All eyes on me… All eyes on me…"
Я замерла. Не в позе. В отсутствии позы. Руки висели вдоль тела, плечи были опущены, но не расслаблены — они были выключены. Я просто стояла, уставившись в ту самую воображаемую точку на горизонте, позволяя этим навязчивым словам вибрировать в такт моему замершему сердцу. Это был не финал. Это было констатация свершившегося факта. Взгляды были прикованы. Задание выполнено.
Когда свет погас, и я развернулась, чтобы уйти, в ушах ещё стояла оглушительная тишина моего собственного контроля. Зал взорвался овациями, но они доносились как из-за толстого стекла. Я не чувствовала триумфа. Я чувствовала пустоту идеально выполненной операции. Внутри не было ни капли тепла. Только холодный, отполированный до блеска механизм, который только что отработал свой цикл и теперь тихо замирал, ожидая следующего запуска. Я шла за борт, и мои ноги отстукивали по льду тот же бездушный, безупречный ритм.
Когда я вышла за борт, в зону грохота и льда, меня встретила не Мэри, а её тихий, одобрительный кивок. Её взгляд, обычно такой острый, смягчился на долю секунды. «Принято», — сказало это молчание. Но принято было не моё сердце, не мои нервы — принята была безупречная работа механизма под названием «Ана Джонс, часть шоу».
В гримёрке я сняла грим и смотрела в зеркало. Лицо казалось чужим — бледным, с тёмными кругами под глазами, которые не скрыл тонал. Я выжала из себя всё, и теперь внутри была не опустошённая радость, а глухая, ровная усталость, как после очень сложной, но успешной операции. Ни боли, ни восторга. Просто — сделано.
* * *
Тим ждал у машины. Увидев меня, он оторвался от экрана телефона, и на его лице на миг промелькнуло что-то вроде облегчения. Он открыл дверь.— Всё в порядке? — спросил он, и в голосе его была привычная забота, но сегодня она звучала немного… отстранённо, как будто часть его внимания всё ещё была там, в том сияющем прямоугольнике, что он только что спрятал.— В порядке, — ответила я, садясь. — Просто выложилась.— Видел на экране. Было… впечатляюще. Очень собранно, — сказал он, заводя двигатель. Его похвала была точной, но в ней не было того тепла, что бывало раньше, после моих первых, неидеальных, но живых выступлений.