Он повёл машину, но его пальцы нервно постукивали по рулю. Тишина в салоне была неспокойной. На светофоре он снова украдкой взглянул на телефон, лежащий в подстаканнике, и глубоко вздохнул, будто смиряясь с чем-то.— Опять проблемы с поставщиками? — осторожно спросила я, зная, как его обычно выводит из себя нерадивость партнёров по «Каva».— Что? А, да… — он отмахнулся, не глядя на меня. — Вроде того. Неприятности.
Дома он пытался вернуться к нашему ритуалу — начал готовить ужин. Но движения его были какими-то резкими, несогласованными. Он то забывал, куда положил нож, то пережаривал лук. Его телефон лежал на столешнице и время от времени тихо вибрировал, как назойливая мушка. Каждый раз он вздрагивал, смотрел на экран, и его плечи напрягались. Он не читал сообщения, просто отодвигал телефон подальше, но это не помогало — тихое жужжание продолжало тянуть его за собой.
За ужином мы почти не разговаривали. Он ковырял вилкой в тарелке, его взгляд блуждал где-то в пространстве между мной и дверью.— Тим, — тихо позвала я. — Что случилось?Он встрепенулся, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела усталость и какую-то внутреннюю борьбу.— Ничего серьёзного, просто… много всего навалилось. И по клубу, и по магазину. Голова кругом. — Он потёр переносицу. — Прости, я сегодня не в форме.
Потом, когда мы уже мыли посуду, он вдруг обнял меня сзади, прижался щекой к моей голове. Но в этом объятии не было прежней, всепоглощающей нежности. Оно было… извиняющимся. Словно он пытался через прикосновение вернуть ту связь, которую сам же и разорвал сегодня своей отстранённостью.— Знаешь, — начал он, и голос его стал чуть живее, словно он наконец нашёл что-то, что может нас вернуть в нормальное русло. — У меня идея. В субботу съёмка для новой коллекции. Мне нужны не просто картинки. Нужна… душа. Характер. — Он повернул меня к себе, и в его глазах загорелся тот самый деловой, увлекающийся огонёк, который обычно зажигался, когда он говорил о проектах. — Поедем со мной? Ты… ты сейчас именно та, кто нужен. Не приглашённая модель, а часть этой истории. Сильная, настоящая. Как на льду, только… на своих условиях. Может, это будет даже весело?
Я согласилась.
Слово вырвалось тихо, само собой. Потому что в его глазах, когда он говорил, мелькнуло что-то знакомое. Та самая увлечённость, с которой он когда-то показывал мне первые наброски из их коллекции, объяснял, как будет пахнуть кофе, как будет скрипеть половица. Он терялся в своих мирах, а потом находил меня — свою тихую пристань. Сейчас он потерялся снова. И ему нужно было за что-то ухватиться. За меня.
«Спасибо, — выдохнул он, и его лицо разгладилось. — Ты не представляешь». И это «ты не представляешь» было не про съёмки. Оно было про всё: про навалившуюся усталость, про телефон, который не умолкает, про страх, что он тонет и тащит за собой и меня. Предложение стало его спасательным кругом, который он бросил нам обоим. И я не могла оттолкнуть его.
В душе я стояла под почти горячей водой и думала не об углах и не о матче. Я думала о том, как он резал лук сегодня вечером — с той же яростной сосредоточенностью, с которой выходят к сопернику после пропущенной шайбы. Он не злой. Он просто загружен до предела. И его любовь сейчас — это не тихие вечера и не всепоглощающие объятия. Его любовь — это попытка вплести меня в ту единственную реальность, которая у него ещё осталась: в работу. Чтобы я была рядом. Даже если рядом — это значит быть по ту сторону объектива.