Я побежала на своё место, ещё вся дрожа от отдачи. Игра началась, но я первые несколько минут почти не следила за шайбой. Во мне всё ещё гудело, пело и билось в такт нашему только что отгремевшему «Bad Romance». Выступать одной — это власть. Выступать с такими ребятами — это сила. Сила общего порыва, общего безумия, общего желания выложиться на все сто.
И когда я наконец сфокусировалась на льду, я увидела, как наши «Дьяволы» вышли — не просто собранные, а заряженные. С той самой, знакомой по нашей репетиции, агрессией с первого свистка. И я поняла: мы только что не просто выступили. Мы задали тон. Мы бросили перчатку. И они подняли её. Теперь битва была не только их. Она была и нашей. Общей. От первой ноты до последней сирены. И в этом осознании была такая гордая, дикая радость, что даже страх за исход игры отошёл куда-то на второй план. Потому что сегодня мы уже выиграли свою маленькую, шумную битву. А теперь наблюдали, как наши ребята идут в свою.
Тим
Вторая игра плей-офф началась не со свистка, а с гула. Но не того, что идёт от трибун. С того, что остался в ушах после её шоу. «Bad Romance» в их обработке не играла — она взрывалась. Каждый удар барабана Джеймса отдавался в грудине, как удар сердца перед броском. Каждый перекос гитары Мэттью был как скрежет зубов в силовой борьбе. А её голос… он не пел. Он командовал. Вызывал. И когда последний аккорд стих, в раздевалке повисла не тишина, а это самое, звенящее эхо. Все переглянулись. Никто ничего не сказал. Но в воздухе щёлкнуло: «Пора».
Мы вышли на лёд заряженными не просто адреналином. Заряженными её энергией. Это было странное чувство — будто она и эти два парня на гитаре и барабанах стали нашим авангардом. Они уже приняли первый удар, посеяли хаос и ярость. А наша задача была теперь — обрушить этот хаос на головы «Стингрей».
И мы обрушили. С первой же смены. Обычно в начале периода команды присматриваются, играют осторожно. Не мы. Мы пошли ва-банк. Андерс с первого же вбрасывания вогнал их центрфорварда в борт с такой силой, что у того аж шлем слетел. Это был не просто силовой приём. Это был сигнал. Ответ на тот вызов, что прозвучал с её микрофона.
Игра превратилась в череду коротких, жестоких стычек. Они пытались ответить грубостью, но мы были быстрее, злее и, что важнее, собранее. Казалось, тот самый бешеный, синкопированный ритм из её шоу передался нам. Наши передачи были резкими, почти не глядя. Наш прессинг — постоянным, как тот давящий гул бас-гитары.
Сам я поймал кураж с первых минут. Шайба казалась прилипшей к крюку. Я не думал. Реагировал. Однажды, выходя из-за своих ворот, я обыграл одного, второго, не красотой, а рваным, неудобным для соперника зигзагом — как тот гитарный рифф, который то взвивался, то падал. И бросил. Шайба пробила защитника и влетела в створ. Гол.
Арена взревела. Но я не стал праздновать. Просто откатился к скамейке, поймав её взгляд в ложе. Она стояла, сжав кулаки у рта, а потом резко вскинула один вверх. Наш знак. Я кивнул. Спасибо за разгон.
Но настоящая магия случилась во втором периоде. Мы вели 2:0, но «Стингрей» собрались и начали давить. У них было опасное большинство. Мы тушили пожар в своей зоне, нервы натянулись как струны. И в этот момент, сквозь гул, я снова услышал их. Не музыку. Крики. С нашей скамейки и… с трибун. Это кричали она, фанаты. Не просто «Давай!». Это был тот же коллективный, яростный вопль, что звучал в её шоу. Единый голос.