Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От его простой, железной логики весь клубок страхов внутри начал ослабевать.
— И первый пункт на сегодня, — он отпустил меня, чтобы протянуть стаканчик с моим любимым какао с корицей, — согреться. Второй — поесть. Третий… — он сделал глоток из своего кофе, прищурился, — …решить, что важнее: твой дедлайн по иллюстрациям или наш общий ужин. Подсказка: правильный ответ — ужин.
Я рассмеялась, и это был счастливый, облегчённый звук. Он взял меня за руку, и мы поднялись в мастерскую. Он не лез в работу, не давал непрошеных советов. Он просто был. Сидел на подоконнике, пил кофе и смотрел, как я, наконец-то успокоившись, довожу те самые предательские линии на эскизе. Его молчаливое присутствие было якорем.
Позже, когда темнота за окном стала густой, а работа была сделана, он помог убрать кисти. У выхода, в тесном пространстве перед дверью, он снова остановил меня.— Забыл четвёртый пункт, — сказал он тихо.— Какой? — прошептала я, уже зная ответ.
Он не сказал. Он просто наклонился и поцеловал меня. Уже не как печать, а как обещание. Обещание, что в этом безумном ритме, который ждёт нас впереди, всегда будет эта точка покоя. Эта тихая пристань в лице друг друга.
— Это — обязательный ежедневный пункт, — пояснил он, когда наши губы разомкнулись. В его глазах играли искорки. — Без права переноса.
И я поняла, что Элиза была права. Совмещать будет невероятно трудно. Но я — не одна. У меня есть он. Мой защитник, мой якорь, мой пожизненный внеконтрактный пункт. И с этим можно идти хоть на край света. Или, для начала, просто на хоккей.
* * *
Он повёл меня не в пафосный ресторан, а в крошечную грузинскую хинкальную в двух кварталах от моего дома. Место знал только он и, судя по всему, пара таких же уставших, но счастливых пар. Пахло дымом, аджикой и свежей зеленью.
— Здесь не ждут красивых жестов, — сказал Тим, снимая куртку. — Здесь кормят. Как надо.
Мы сели в углу, за деревянным столиком, иссечённым узорами и временем. Он не дал мне меню.— Я всё закажу. Ты сегодня не думаешь. Только ешь.
И он заказал. Хинкали, с дымящимися бульончиками внутри, которые надо было аккуратно откусывать. Сациви с нежной курицей. Пахлаву к чаю. И простой лаваш, тёплый, как объятие.
Пока ждали, он взял мою руку, лежавшую на столе, и стал медленно, почти задумчиво, разминать мои пальцы, один за другим. Те самые пальцы, что весь день сжимали карандаш до боли.— Напряжение тут, — сказал он, касаясь точки между большим и указательным пальцем. — От кисти. Надо разминать, иначе к сорока годам артрит заработаешь.Я смотрела, как его крупные, неловкие на первый взгляд пальцы совершают чёткие, врачебные движения. Он знал тело. Знакомый с травмами и восстановлением.— Ты же не просто так приехал, — тихо сказала я. — Ты почувствовал, что мне плохо.Он не стал отрицать.— Видел вчера, как ты подпись ставила. Весь стресс в плечах засел. Знаю, как это бывает после важной бумаги. Пустота накатывает. И демоны в ней копошатся. — Он поднял на меня взгляд. — Не дам им тебя кусать. Договорились?