Раньше эта мысль парализовала бы. Сейчас… сейчас она заставляла расправить плечи. Я была не просто Аной. Я была «частью клуба». «Лицом». «Талисманом». И у талисмана нет права на слабость. Особенно когда его рыцарь в отъезде.
Я открыла блокнот с нотами. Песня для следующего домашнего матча была спета, но не отточена. «Можно и страсть добавить», — сказала Мэри. Я вздохнула, взяла карандаш и сделала первую пометку на полях. Страсть. Да. И дерзость. И всё то, чего от меня ждали. Я сделаю это. Не для них. Для нас. Чтобы, когда он вернётся, ему было чем гордиться. Чтобы наша команда из двух человек продолжала выигрывать свои матчи — каждый на своём фронте.
* * *
Съёмочная площадка в недрах арены представляла собой хаос из чёрных тканей, рельсов для камер и ослепительных софитов. Меня загримировали так, будто я выхожу не на промо-ролик, а на обложку глянца — скулы подчеркнули, губы сделали ярче, взгляд в зеркале казался чужим, слишком острым. Я чувствовала себя манекеном в дорогой броне.
Режиссёр, молодой парень с взъерошенными волосами и горящими глазами по имени Марк, скакал вокруг, выкрикивая термины: «Давайте больше энергии! Ты — душа команды! Огонь в глазах! Представь, что за тобой — вся арена!»
Я пыталась. Я улыбалась, делала шаги по разметке на полу, пела под фонограмму. Но всё выходило плоской, красивой картинкой. Без души. Без той самой «страсти», о которой говорила Мэри.
— Стоп! — Марк опустил раскадровку и подошёл ближе, понизив голос. — Ана, слушай. Всё технично, красиво. Но… где ты? Я видел твои живые выступления. Там была… нерв. Живая плоть. А здесь — кукла. Давай попробуем иначе. Забудь про камеру. Представь, что ты одна. Но не в пустоте. В ожидании. Ждёшь сигнала. Ждёшь выхода. И этот выход — не для всех. Он для одного. Вот это чувство — зажги его внутри и покажи мне.
«Для одного». Слова, будто ключ, попали в замок. Я закрыла глаза, отгородившись от суеты. Представила не толпу. Представила пустой туннель за бортом. Звон коньков о бетон. И его взгляд на мне перед выходом. Холодный, оценивающий, полный абсолютной веры. Его внимание. Его ожидание. Ради этого стоит выложиться. Ради этого можно зажечься изнутри.Я открыла глаза и кивнула Марку. «Поехали».
Следующий дубль был другим. Я не «давала энергию». Я её собирала внутри. Мой взгляд стал не блуждающим, а сфокусированным где-то за камерой, в той точке, где мог бы стоять он. Улыбка сменилась лёгкой, сосредоточенной улыбкой-намёком. Движения стали не постановочными, а вытекающими из внутреннего состояния — сдержанными, но наполненными напряжённой готовностью. Я пела, и голос звучал не для микрофона, а как будто пробиваясь через шум воображаемой арены к единственному слушателю.
— Да! Вот это! Идеально! — закричал Марк, не скрывая восторга. — Держи это! Это — магия!
* * *
Спустя два дня на репетиции Мэри, наблюдая за новым, усложнённым вариантом номера, молчала дольше обычного. Я закончила, тяжело дыша, ждала вердикта.
— Наконец-то, — произнесла она на выдохе, скрестив руки на груди. — Пластика ещё деревянная, дыхание на пируэте сбилось. Но появилось намерение. Раньше ты просто выполняла движения. Сейчас ты их проживаешь Чувствуется… взросление. Или влюблённость. Это часто одно и то же. — Она подошла ко мне, поправила положение моего плеча. — Теперь будем это намерение шлифовать. До блеска. Чтобы на льду это выглядело не как работа, а как твоя вторая натура. Чтобы даже он, — она кивнула куда-то в сторону, будто Тим стоял за дверью, — ахнул.