И мы снова погрузились в работу. В пот, в боль в мышцах, в бесконечные повторы. Но теперь в этой работе был новый смысл. Я оттачивала не просто номер. Я оттачивала послание. То, что увидет не пятнадцать тысяч глаз, а один единственный взгляд из-под забрала. Я лепила каждую ноту, каждый жест как часть большого письма, которое отправлю ему через пространство и время, когда он будет смотреть на лед.
Вечером, дома, я падала от усталости, но в голове продолжала крутиться музыка, а в памяти стоял его последний взгляд на прощание. Я брала телефон, чтобы написать ему что-то, но останавливалась. Не нужно слов. Вся моя работа, весь мой прогресс, вся эта копившаяся внутри сила — это и было самое важное сообщение. «Смотри. Я расту. Я держусь. Я жду».
И, засыпая, я уже почти не чувствовала гулкой пустоты. Квартира была наполнена тихим гулом работы — моей работы. Работы над собой. Работы для нашей команды. А где-то далеко, в чужом городе, под чужими сводами, его работа тоже продолжалась. И это знание связывало нас прочнее любых звонков.
Глава 38. Дин
Выезд — это отдельная жизнь. Запах чужих раздевалок, всегда либо слишком жарких, либо леденящих. Гул чужих трибун, который бьёт по ушам иначе, чем дома. И бесконечная череда отелей, где все номера сливаются в один: одинаковые шторы, одинаковые мини-бары, одинаковое чувство временности. Мы выиграли три матча из четырёх. Хороший результат. Отличный, даже. В таблице мы рванули вверх. Тренер доволен, менеджмент ликует.
А я чувствую себя выжатым лимоном. Не физически — с этим как раз порядок. Адреналин, злость, радость победы — всё было на месте. Но после свистка, после душа, когда грохот в ушах стихает, наступает тишина. И в этой тишине особенно громко звучит… ничто.
Вчера чуть не поймал травму. Глупо, на ровном месте — поскользнулся на заплесневевшем участке льда у борта в Бостоне, нога подвернулась. Резкая, обжигающая боль в лодыжке. На секунду мир сузился до этого белого, пронзительного ощущения. Потом — холодный ужас. Не от боли. От мысли: «Всё. Сезон, карьера, всё может пойти под откос». И тут же, поверх ужаса, другая, странная мысль: «А кому я буду нужен, если не смогу забивать?»
Сэм и Тим мгновенно подхватили меня, отвели к врачу. Оказалось, растяжение, несерьёзно. Отделался парой уколов и жёстким тейпированием. «Повезло, Дин. На костылях не поскачешь», — пошутил доктор. Я кивнул, стараясь, чтобы на лице не было ничего, кроме привычной бравады.
Вечером, в отеле, сидя в номере с завёрнутой в лёд ногой, я листал ленту. Новости о команде, о наших победах. И вдруг — пост от официального аккаунта «Дьяволов». Промо-тизер. Всего десять секунд. В кадре — она. Ана. Не на льду, а в полумраке какого-то помещения, похожего на подсобку арены. Она смотрит прямо в камеру. Не поёт. Просто смотрит. И в её взгляде… чёрт, в её взгляде была такаясобранность, такая внутренняя сила и тихая, уверенная преданность чему-то (кому-то?), что по спине пробежали мурашки. Под постом восторженные комментарии: «Королева!», «Не могу дождаться выступления!», «Лицо нашей победы!».